Зритель, подъем!

Палач, слюнявя палец, проверяет остроту гильотины. На деревянной тележке везут преступника в парике и с трубкой в зубах. Зачитывается обвинение: революционный трибунал обвиняет барона Бальтазара в преступной переписке. Публика — сплошь женщины с вязанием в руках и в чепчиках на головах — радостно вопит и ликует. Приговоренного просят вынуть трубку изо рта, но он отрицательно качает головой. Пять секунд спустя палач держит голову Бальтазара (с неизменной трубкой, а как же). Одна из зрительниц под завистливыми взглядами других забирает окровавленный череп себе в подол, а затем заботливо укладывает в корзинку для шитья.

В новой картине Отара Иоселиани целых два пролога. Первый — исторический, революционный. Второй — современный, военный. Правда, не понять, какая именно война идет на территории Грузии. Но солдаты, у которых руки по локоть в крови, грабят, срывают кольца с пальцев, насилуют старух, убивают женщин и детей. В минуту отдыха один из карателей (на вид вполне нерусский) надевает рясу и крестит всех солдат в реке.

Как всегда в фильмах Иоселиани, смешное тут идет под руку с невеселым. Однако в начале «Зимней песни» невеселое превращается уже прямо-таки в совсем страшное — несмотря даже на то, что в мирную минуту, когда танки с награбленными матрасами на дулах покидают экран, солдаты окружают фортепиано и слушают печальную элегию.

Абсурдистский юмор всегда был ключевым приемом Иоселиани (особенно парижского периода), так же как и очевидные симпатии к разнообразной пролетарско-левацкой шантрапе. В основной — «парижской» — части фильма этих типов предостаточно. Группа школьниц на роликах терроризирует город, воруя в толпе кошельки и срывая шляпы. Юными карманницами руководит мелкий криминалитет — на вид обычный недалекий миляга. Влюбившись в скрипачку, он просит культурного совета у двух буржуа — как ему заполучить красавицу? Те советуют осудить Бетховена и особенно «Оду к радости».

Если перечислять все шутки и гэги «Зимней песни», не хватит и полутора часов (фильм длится два). Снова отталкиваясь от слэпстика Бастера Китона и вовсю используя вселенную сюрреалистической сатиры Жака Тати, Иоселиани снимает свое, очень узнаваемое, кино: минимум диалогов, приемы немого кино, конфликт буржуазии и пролетариата и классическая музыка как приемлемый фон для веселой анархии. Но в «Зимней песне» есть и забавное новшество — это удивительно поставленная хореография городского спектакля. Невозможно буквально уследить за всем происходящим в кадре. Роллерши воруют, митинг бастует, полиция винтит митингующих и тут же удирает от парня с топором. Иоселиани в «Зимней песне» как никогда близок к теории — точнее, практике отсутствия — центрального конфликта Рауля Руиса. Руис, будучи жутким киноманом, с детства воспитанным на фильмах категории B, всю жизнь пытался показать, что кино можно строить и без основного конфликта, побуждающего главного героя к действию. «Например, на улице дерутся два человека. Неподалеку ребенок ест отравленное мороженое. На этом фоне кто-то непрестанно стреляет из окна по прохожим, но никто даже не поворачивает головы. В углу художник пытается запечатлеть эту картину на холсте, в то время как карманный воришка крадет его кошелек, а в тени здания, объятого языками пламени, собака доедает мозг распростертого на земле пьяницы. Вдалеке многочисленные взрывы обрамляют кроваво-красный закат. Подобная сцена не представляет интереса с точки зрения теории центрального конфликта, пока мы не назовем ее “Каникулы в Сараево” и не разделим всех персонажей на два враждующих лагеря» (цит. по книге «Поэтика кино»). Ровно такой же немыслимый бардак творится в «Зимней песне». Но если Руис боролся с самим существованием центрального конфликта, то Иоселиани пытается извлечь из его сложноподчиненной хореографии позитивный, подобный притче, корень.

Иоселиани (признание, сделанное в одном из интервью в Локарно) ненавидит деньги. Следуя этой логике бессребреника, играющий мизерную роль Матье Амальрик обклеивает старую хибару старинными царскими ассигнациями, а затем счастливо пьет чай на террасе. А всякий стремящийся к наживе персонаж, напротив, в итоге так или иначе понесет наказание. Это касается и лысого нувориша, практически не выходящего из своего дорогого кабинета (все-таки выйдя на улицу и засмотревшись на проходящую мимо красотку, он падает в канализационную канаву), и солдата из второго, «военного», пролога, сдиравшего кольца с жертв, а в третьей, «парижской», части оказавшегося полицейским (погибает от шальной пули). И незатейливого главнокомандующего роллер-бандой (арестован). По оптимистическим законам Иоселиани, в финале торжествуют правда и возмездие.

Но все же кажется, что с возрастом Иоселиани расширил регистр бунюэлевской абсурдности собственных фильмов, соединив истинно трагический и жестокий реализм («грузинский» пролог) с ироничным сюрреализмом. Черный юмор стал еще мрачнее, куда-то ушла задумчивая романтичная поэзия более ранних фильмов, которые, что уж таить, действовали усыпляюще. Но в «Зимней песне» сумасшедшая симфония жизненных неурядиц организована не только эпически, но и попросту увлекательно. Заснуть на «Зимней песне» уже никак не получится.