Земля дрожит

На пасторский возглас «Что с идеалами?», который сегодня слышен отовсюду, уже попросту захотелось ответить. Вопросом на вопрос. А что, собственно, с истиной? Неужели совсем обойтись без нее? Не зная истины — хотя бы приблизительно, чуть-чуть, — затруднительно не только разглагольствовать об идеалах. Не зная истины, трудно даже соврать. Я не буду упрекать российский театр во лжи, но говорить о настоящем он хронически боится. Каждый второй спектакль — вневременная условность, каждый третий — советское ретро. Это ретро может быть «истинно советским», ностальгической песней о главном в тени усов генералиссимуса, а может быть антисоветским, с сатирическим пафосом и фигой в кармане, но завороженность прошлым одна на всех, мы за ценой не постоим. Вроде появились у нас и приличные отечественные пьесы, в том числе и на сцене, появилось немало одаренных молодых режиссеров, но узнать что-либо «про нашу молодежь» в театральном зале по-прежнему невозможно, а отдельные исключения (вроде «Кедов» Любы Стрижак, несколько лет назад поставленных сразу несколькими театрами, или совсем уже хрестоматийной «Наташиной мечты» Ярославы Пулинович) только подтверждают печальное правило.

И в «Кедах», и в «Мечте», и в других пьесах о тинейджерах истина немножко ретушировалась авторскими идеалами (так, в общем, принято, ничего страшного). Минчанин Павел Пряжко (театральная ситуация в Белоруссии немногим отличается от нашей, так что в данном частном случае позволим себе пренебречь государственной границей) не любит делать как принято. В его пьесе «Хозяин кофейни» герой (или сам автор под маской героя) хвастал, что в силах воспроизвести любой дискурс, подслушав его на улице. В двухлетней давности пьесе «Карина и Дрон» Пряжко ухватил за хвост и вытащил из норы на свет божий дискурс подростков, пубертатных школьничков. Как водится у Пряжко, тут господствует дедраматизм, фабула надежно утоплена в залежах словесной руды. Три девочки, три мальчика, видимо, одноклассники, куда-то едут, наверное, из школы, идут в «Макдоналдс», говорят об аниме, кто-то там у них кавайный, кто-то что-то косплеит, что бы это ни значило… В этих разговорах, как часто бывает в опасном возрасте около пятнадцати, вдруг проскальзывают глобальные суждения, нечто о судьбах человечества, странное и меткое, потом опять — рутина. Вот как он зажался, стал совсем не прикольный, сетуют девочки на мальчика. А эти-то сосутся прямо на улице — нехорошо…

Пряжко позволяет себе только одну маленькую аранжировку. Разговоры корежит и прерывает таинственный гул из-под земли. Это, видимо, какие-то тектонические процессы в подземных пластах, объясняется драматург в ремарке.

Для режиссера Дмитрия Волкострелова пьеса «Карина и Дрон» оказалась хорошим подарком. Он, собственно, начинал — в «Запертой двери», «Злой девушке» — с того, что пытался показать на сцене хронологию, физиологию, а то и метафизику обыденности. Это звучало как миссия. Инструментальные соображения из серии «интересно поставить то, что невозможно поставить» на первых порах носили подсобный характер. В последние годы они стали доминировать. Волкострелов пустился в игры с абстракциями, абстракции множились, а иногда, как в «Беккете» петербургского ТЮЗа, достигали опасной концентрации. Перевернуть Землю, не имея точки опоры, не получалось.

Тут, прямо как в фильмах Алексея Германа-старшего, «не слышно».

Созданный в творческой лаборатории «Угол» в Казани (замечательное детище фонда «Живой город») спектакль кажется эффектным выходом из наметившегося творческого кризиса. Волкострелов отказался от сотрудничества с профессиональными артистами, взяв на роли ровесников героев пьесы — пятерых первокурсников местного театрального училища и одного начинающего кулинара. Они стоят на шести маленьких эстрадках, время от времени тускло подсвеченных, иногда погруженных во тьму. Говорят — не столько друг с другом, не столько с залом, сколько с миром, в который им предстоит войти. Есть определяющий режиссерский прием. Волкострелов (вторым режиссером работала верная сподвижница — актриса Алена Старостина) запретил исполнителям форсировать голоса. Тут, прямо как в фильмах Алексея Германа-старшего, «не слышно». Не детализация фабульных подробностей (которые, право слово, в этой пьесе не важны), а общий речевой образ, удивительно достоверный, подробно интонированный, будто ты припал ухом к замочной скважине и, напрягшись, можешь разобрать секреты поколения, которое навсегда останется для тебя «молодежью».

Еще удивительнее то, что в этом спектакле Волкострелова у персонажей вдруг появляются индивидуальные психологические окраски. В центре, например, стоит суматошная Оля, тщетно пытающаяся закрепить за собой роль лидера, ближе к правому флангу — страстная, темпераментная Настя, между ними Виталик, слегка позер и не уверен в себе… Карина и Дрон стоят по краям, они оба наособицу, оторваны от коллектива. Однажды режиссер Волкострелов в шутку сказал, что знает о будущем одно, но уверен — не позовет в свой спектакль хореографа. Как ни забавно, но в «Карине и Дроне» есть художественный элемент, родственный хореографии. Точность жеста — на самом высоком уровне, и эти жесты — иногда будто рефлекторные, спонтанные, иногда показные, картинные, с подражательной клиповой пластикой. Вот такие акселераты — мы, мешковатые подростки 80-х, ныне почетные старперы, такими не были.

Есть в спектакле один гениальный момент, перед самыми аплодисментами. Я, правда, не уверен, что его придумал именно Волкострелов, возможно, кто-то повыше. На артистов устремляют полный свет, и мы наконец можем подробно разглядеть их лица. И эти лица, слегка испуганные, детские, оказываются много моложе и растеряннее тех, что мы ожидали. Они ли — младые, незнакомые — сметут нас с лица земли, задумываешься тут. Или это мы уже готовим им тектоническую западню, заботливо сервируя на будущее всю эту помойку с агрессией и пропагандой, новыми войнами и новыми врагами, новыми полководцами, рвущимися нормировать, карать, миловать и повелевать. А что у нас-то самих с идеалами, хотелось бы спросить.