Оригинал материала
Если не сахарно
О книге, в которой есть все
Наверное, Ира Озерная любит ходить — я не спрашивала ее об этом. Но книга ее называется «По ходу жизни» (Библиотека «Иерусалимского журнала», Иерусалим), а свои стихи она называет сти-шаги, от слова «шаги».
И по крайней мере, шаги свои она делает сама, в отличие от многих из нас, которые ходить так и не выучиваются, а предпочитают, чтобы жизнь несла. Нет, Ира сама, и дороги у нее не то чтобы всегда комфортные. И кажется, она и ест только то, что растет по обочинам ее дорог, по ходу — и потому увлекается сыроедением.
Она представляется человеком легким — на дружбу, на подъем, на любовь, на работу — но работает так, как уже немногие — без порхания, работает по-протестантски, никогда не бросая начатого дела.
Вот смотрите — только ее трудами стоит возле станции метро «Менделеевская» памятник бездомной собаке. Собственно, этот памятник посвящен гуманному отношению к бездомным животным, и называется он — «Сочувствие». На открытии была вся, наверное, артистическая и журналистская Москва, и Ира сама пишет: «Вход на станцию по распоряжению Гаева перекрыли на час, и мы с ним в парном конферансе вели церемонию, на которую собрались такие прекрасные люди, и столько больших художников, призвавших себя во что бы то ни стало противостоять злу насилия…». Вот кто знает метрополитеновские обычаи и атмосферу 2007-го (тогда все происходило), тот поймет, какой нужно обладать железной доброй волей, чтобы пройти по всем кабинетам, выбить установку памятника бездомной собаке, которую убили в переходе метро, и сделать это так, чтобы Гаев вел конферанс.
Пять известинских полос написала Ира, пока боролась за право убитой собаки на справедливость. Ее история о Мальчике — псе, прижившемся в метро и бессмысленно зарезанном, была для начала 2000-х столь же значимой, как для начала 1980-х была важна история собаки Пальмы (статья в «Комсомольской правде» «Два года ждет»), которую хозяин оставил у самолетного трапа. Видимо, через историю оставленной собаки нам всем легче и понятнее переживать историю собственной оставленности.
А потом Ира открывала реконструированный художником Александром Цигалем (он же и Мальчика делал) памятник Юрию Карловичу Олеше на Новодевичьем. Тридцать лет она пишет, думает («занимается») Олешей как литературовед, и нужно сказать, что с Юрием Карловичем сложились у Иры интересные отношения: «Давно я заметила, что моя жизнь неким мистическим образом контролируется Ю.К. Он сводит (да и разводит) меня с людьми по лакмусовым меркам интереса и любви к нему, писателю Олеше».
На открытие своего надгробия Юрий Карлович в знак одобрения прислал дрозда. А однажды свел Иру Озерную — на почве рукописей пьесы «Смерть Занда» — с режиссером Михаилом Левитиным, и дело закончилось «изысканнейшим спектаклем театра «Эрмитаж» и моим многолетним в нем завлитством».
Олеша, «Эрмитаж», Мальчик, стихи — вот из этого и сложилась книга.
А теперь я объясню, почему эта книга кажется мне хорошей.
В ней есть всё.
В ней есть театральный роман.
Есть готическая сказка — опять же в интерьерах театра «Эрмитаж», про кошку Василису, которая оказалась душой театра и отказывалась умирать, хотя у нее был перебит позвоночник, и ветеринарного врача, который Василисе помогал, а потом вдруг не пришел на спектакль театра, потому что его по дороге убили.
И это не фикшн, это рассказ о некотором периоде жизни театра. Просто Ира, как все люди, которые умеют писать сказки, жизни не боится. Она все — связывает. Театр, кошку, смерть, премьеру, пустырь, метель, страх.
В книге есть мистический детектив: потому что история взаимоотношений Иры и Юрия Олеши — это мистический литературный детектив о взаимовлиянии исследователя и писателя-загадки. Код Олеши.
В ней рыцарский роман: потому что отношение Иры к животным — это и есть рыцарский роман. Ира не сентиментальна, как многие любители животных. Как там у Сэлинджера? «А я, педант несчастный, стал объяснять,
как Р. — Г. Блайтс определяет, что такое сентиментальность: мы сентиментальны, когда уделяем какому-то существу больше нежности, чем ему уделил Господь Бог. И добавил (поучительно?), что Бог, несомненно, любит котят, но, по всей вероятности, без калошек на лапках».
Да уж, какие там калошки. Для Озерной любовь к собаке — это когда собака как будто бежит у твоего стремени.
Тебе тяжело и ей не сахарно, ты проживаешь свою непростую жизнь, и она рядом с тобой. Она бросится защищать тебя, если на тебя нападут, а ты бросишься защищать ее, если с ней что-то случится. Это жизнь на равных. Рядом.
И конечно, Ира — поэт. Я хотела бы цитировать ее сти-шаги, но стихи, процитированные в рецензиях, всегда глядятся детьми, выставленными на табуретку — доказать гостям свои умения.
Ирина Озерная поэт по ходу жизни, по всему роду своей необыденной, чудесной космогонии, своего понимания судьбы. Весь ее мир, ее жизнь и судьба — зарифмованы. Гандлевский писал: «Слова смыкались друг с другом как оголодавшие магниты», а у Озерной не только слова — события так смыкаются. Она постоянно слышит зов рифмы в своей судьбе — как зов трубы. Так что поэт она, действительно — урожденный.
Вот по всем этим причинам выход этой книги мне представляется неординарным событием. И она еще хорошо оформлена.
Вот есть такое понятие — «чистая работа». Это белая, элегантная, чистая книжка. Я принесла книгу домой и в сумерках, краем глаза, заметила ее как неожиданное светлое пятно на столе. Так оно и есть. Светлое пятно — так прожита, так написана, так сделана.