Ян Фабр — инъекция ботокса

Ян Фабр — холеный седовласый бельгиец с благородным овалом лица и породистым носом. Старшее поколение эпатажной европейской аристократии, загорелых белых людей, стоящих на авторском кино, с одной стороны, и глубинной просвещенческо-повествовательной традиции — с другой. Без малого два года ушло на то, чтобы продумать, как упаковать Фабра в Эрмитаж, который только притворяется Лувром, а на самом деле остается византийским дворцом. За это время Фабр успел натворить дел в мире перформанса и эпатажа, внутрироссийские культурные процессы сменили вектор, а бюджеты — размах. Именно из-за контраста с тенденциями и в силу репутации Эрмитажа Фабр смотрится сочно и свежо. Главный музей страны из-за своей огромности и имперских амбиций во многом старомоден, но именно он и может себе позволить не считаться с расплодившимися цензорами и «активистами». Наконец, Фабр — бельгиец, и добрая половина эрмитажного второго этажа оккупирована его именитыми земляками. Здесь царит породивший не одну курсовую работу дух нидерландского искусства, обожаемые искусствоведами ван Дейк и Рубенс занимают лучшие позиции в плане света и геометрии залов, монументальные натюрморты ковром стелятся до потолка.

Впрочем, начинать смотреть Фабра лучше в Главном штабе. Уже поднимаясь от гардеробов по уютной лестнице, где на каждой ступеньке кто-то фотографируется, вы видите на экране ролик: Ян Фабр ходит по пустому Зимнему, позвякивая доспехом и целуя экспонаты. Испытываете зависть, потому что вам тоже хочется вот так нарядиться в рыцаря и уединиться с Рембрандтом, пощупать старинные рамы. Но вы-то — лишь скромный ценитель, а не эпатажный художник, ваш удел — очередь, толпы туристов, гнев смотрителей, если вы вдруг чего-то коснетесь.

Фабр действительно отмечает в интервью, что Эрмитаж предоставил ему куда большую свободу, чем Лувр. Именно парижская выставка вдохновила эрмитажных функционеров на аналогичное мероприятие в России, и тут, возможно, имеет место некая соревновательность. Подвинуть ван Дейка? Конечно, только скажите куда. Превратить пышный старорежимный зал фламандской живописи в иллюстрацию абсентного безумия? Отличная идея!

Но вернемся в Главный штаб. Начинается выставка с абсурдного диалога «жука и мухи», то есть Яна Фабра с Ильей Кабаковым. «Детский сад, ой, ну вот детский сад», — деликатно цокая каблучками и языком, комментируют две дамы, на вид — ровесницы Фабра. На самом деле — да, детский сад. Играть в каких-то личинок может себе позволить только продающийся по завышенной цене концептуалист и европеец-вырожденец. А вы не завидуйте.

Перед походом на выставку вас по всем возможным каналам предупреждают, что художник — потомок Жана-Анри Фабра, крупного энтомолога. Потому что первое впечатление от выставки все же нуждается в оправдании. Как будто посмотрели спецвыпуск «В мире животных» из жизни насекомых (вернее, из смерти). Нечто среднее между иллюстрациями басен Крылова и «Человеком-муравьем» Marvel. Даже про влияние книжки о болезнях ротовой полости на Фрэнсиса Бэкона перед выставкой в том же Эрмитаже вспоминали не так настойчиво.

Апофеоз экспозиции Главного штаба приходится на «Умбракулум», «Карнавал мертвых дворняг» и симметричную экспозицию с мертвыми же котиками. Какая ирония — пока вся страна обсуждает хабаровских девочек-живодерок, Фабр упоенно развешивает чучела животных под высоким потолком штаба. Вокруг — ленточки и конфетти, неупокоенные дворняги наряжены в карнавальные шапочки. В этом можно увидеть натюрмортное восприятие в сочетании с атеизмом и фламандскими традициями, но для массового зрителя без чувства черного юмора «Карнавал» — просто странное извращение, которое кто-то пустил в Эрмитаж. А «Умбракулум» и вовсе надо расшифровывать долго и последовательно. Какие-то привидения в балахонах из кружевных костяных пластин, летающие чудеса ортопедии цвета разлившейся нефти (надкрылья златки, кажется, универсальный материал). Так мы подходим к еще одному «острому углу» работ Фабра. Умбракулум в обиходном значении — желто-красный зонтик из шелка. В символическом измерении это обозначение базилики, а базилика в католицизме — титул избранных церквей. Мать Яна Фабра была ревностной католичкой, сам он — «к счастью, атеист», что позволяет бессовестно жонглировать символикой. Чучела животных, черепа, кости и остальные вещественные свидетельства смерти для него — лучший материал. И цель экспонатов — вовсе не «размышление о смерти», а ее констатация в понимании атеиста, своеобразный фатализм безбожника.

Впрочем, у Фабра есть еще одно измерение, на котором настаивает эрмитажная экспозиция. Она пафосно называется «Рыцарь отчаяния — воин красоты»; именно на романтической, куртуазной составляющей акцентирована выставка в исторических залах. В любимом детьми и впечатлительными взрослыми рыцарском зале художник соблазнился на подновление экспозиции и поставил рядом с конниками доспех осы и жука. Чего стоит только очередной перформанс Фабра: седой художник, одетый в латы на голое тело, ворочает туда-сюда меч. Или меч ворочает его, сложно сказать. Опять же завидуешь бельгийцу и тоже хочешь нарядиться в доспех. Но самый интригующий игровой момент — это случайно найти Фабра в затененных эрмитажных залах. Это могут быть огромные птичьи головы или чучело кролика (реверанс Дюреру), череп, держащий в руках малярную кисть, наконец, пара эрмитажных шедевров, нарисованных шариковой ручкой. Перестановки в привычных залах, глобальное подчинение пространств современному художнику — инъекция ботокса Эрмитажу как музейному пространству, приглашение нашему консервативному зрителю немного поиграть. И в этом смысле главное — не с какой степенью восторга к выставке отнесутся в арт-сообществе, а что решат тысячи зрителей, наткнувшись на черепа и чучела там, где они планировали показать детям, например, пуританское барокко ван Дейка.