«Республиканцы могли бы переизобрести русскую историю»

Идея республики, рожденная Античностью, продолжает быть актуальной: как и во времена Рима, люди хотят быть свободными и при этом разделить общее дело. Что значит быть республиканцем сегодня? Как современный республиканизм понимает свободу? Как он отличает себя от либеральной традиции и действительно ли Россия является страной, обреченной на авторитаризм? Политический философ, ректор Европейского университета в Санкт-Петербурге Олег Хархордин рассказал о республиканской мысли в современном мире.

— Интерес к республиканизму связан с поиском альтернативной идеологии, не сводящейся ни к либерализму, ни к социализму и предлагающей иной способ говорения о политическом. Что значит быть республиканцем сегодня?

— Альтернативой становится то, о чем либерализм забыл, хотя и родился сам из республиканской традиции. Ключевой момент для республиканизма — это другое понимание свободы. Для многих либералов человек свободен, если нет внешнего вмешательства в его дела. Для республиканцев быть свободным означает «не быть в воле другого». Для русской аудитории это звучит очень понятно.

Республиканизм подчеркивает: свободен не тот, в чьи дела не вмешиваются, но тот, кто не является рабом. Не важно, помыкает ли мной другой человек в данный момент, унижает он меня или нет. В римских баснях есть множество примеров, когда рабы манипулируют своими недалекими хозяевами, наслаждаются жизнью. Но перестают ли от этого быть рабами?

Пример из современной жизни: представим, что у меня прекрасный начальник, он действует чаще всего на благо подчиненных. Но если он не скован правилами, которые мы приняли вместе с ним, чтобы обустроить нашу совместную жизнь, он все равно в любой момент имеет власть творить в отношении меня произвол. Эта произвольность начальнического поведения, даже если она не практикуется в данный момент и вы чувствуете себя свободным, закрепляет за вами статус невольника, человека, не имеющего воли или свободы.

Республиканизм говорит, что добиваться нужно той свободы, которая устраняет саму возможность такого произвола. Повторюсь: задача — не быть в воле другого.

Олег Хархордин. Фото: Алексей Лощилов

Каким образом этого добиться? Ответ республиканской теории известен более двух тысяч лет: это ограничения, совместно принятые в равной дискуссии равными людьми. Причем эта свобода вместе налагать нормы на самих себя связана не только с равными шансами участия в обсуждении и принятии этих норм. Важно, чтобы был и более-менее равный шанс доступа к позициям во власти, которая гарантирует проведение этих норм в жизнь. Это и есть то, что в классической традиции считается политической свободой. Если ты непосредственно принимаешь участие в принятии норм, которыми потом регулируют твою жизнь, и имеешь равные с другими шансы попасть на позиции регулировщиков, то ты живешь свободно. Ты не раб, подвластный воле другого.

Второй важнейший момент республиканской традиции — это дискуссия о гражданских нравах или доблестях, или добродетелях. Термин «добродетель» многих отпугивает, но неужели разговор о нравах — это достояние только консерваторов? Республиканцы отвечают на последний вопрос отрицательно. Речь идет, конечно, не о религиозных добродетелях, о которых чаще всего забывает современное омирщенное общество после того, как религия стала частным делом отдельного гражданина. Республиканцы вслед за Монтескье говорят о политической или гражданской добродетели, или точнее, о гражданской доблести.

Нам всем знакомы значимые, доблестные достижения — например, в спорте или в искусстве. Такое значимое для всех достижение может вообще лечь в основу модели доблестной жизни — люди думают о Пикассо или о Мохаммеде Али как о проживших в целом достойную жизнь, то есть жизнь, достойную подражания. Доблесть, однако, не должна оставаться уделом только богемы или суперспортсменов, не должна быть вычищена из сферы экономики или политики. Согласно республиканцам, желание достичь значимого для всех превосходного результата, который заметят все и который перекроит своим примером многие жизни, — это драйвер истинной политики. Такая доблестная жизнь в политике есть залог свободы.

Третья черта республиканизма — ценность политического участия. Не обязательно всем стоять вместе на площади, как обычно воображают себе Великий Новгород, или сидеть в одном зале (как было при заседаниях Большого совета в Венеции). Идею, что классические республики больше не работают, Карамзин внушал русским, следуя французским аргументам. Но Венеция, Флоренция и Новгород и не предполагали, что все обязательно должны участвовать в процессе принятия и проведения в жизнь законов совместной жизни. В этих республиках были обеспечены лишь более-менее равные шансы для всех полноправных граждан занять основные позиции в исполнительной, законодательной и судебной власти. Все не могут править сразу сообща. Поэтому правят немногие, но их надо быстро менять (ротация), выбирая достойных и профпригодных, если такие нужны (через то, что называлось процессом «номинаций» и «сортиций»).

Современные республиканцы говорят: нельзя просто так отдать другим управление страной и просто ходить на выборы раз в пять лет. Республиканская традиция вместе с Токвилем, писавшим о «демократическом деспотизме», утверждает: голосующее большинство со временем превращается в приятный во всех отношениях и ухоженный скот, за которым заботливо ухаживает берегущая его власть, дарующая хлеб и зрелища.

Голосующее большинство превращается в приятный во всех отношениях и ухоженный скот

И, наконец, четвертый момент, который подчеркивает республиканская традиция, — это совместные дела-начинания, которые могут помочь кому-то снискать признание, а другим — получить модели значимой жизни. Экономист Мансур Олсон объясняет загадку коллективного действия так. Есть вопрос: зачем тратить время и ходить в пикет во время забастовки, если и так получишь блага, которые заработает для тебя профсоюз? Ответом обычно считается принуждение в малой группе (не пойдешь — застыдим и проходу тебе не дадим!) или, если группа большая, опора на идеологические или религиозные аргументы, почему надо все же пойти. Республиканцы подчеркивают еще один аспект. Совместным действием создается смысловой горизонт нашей общей жизни, а без этого отдельный человек остается один на один с бессмысленностью существования. Для античного мира, пишет Ханна Арендт, цель жизни человека состояла в том, чтобы отличиться среди равных и чтобы твое заметное или значимое деяние было записано в молве и истории. Люди были смертными, но таким способом могли приблизиться к бессмертным богам. Мы слышим отголоски этого миропонимания в пушкинском «Нет, весь я не умру!..».

— В республиканской традиции есть идеи, которые противоречат современным представлениям о нормальном политическим порядке. Одна из них — это фундаментальная антиэгалитарность выборов, неприемлемость этого института для демократии.

— Классическая республиканская традиция основывается на представлении о том, что действительное равенство гарантирует жребий, а отнюдь не выборы. Выборы применялись, когда требовались особые профессиональные знания. С одной стороны, эти профессиональные знания не нужны, например, чтобы участвовать в суде присяжных, даже и современном. Поэтому в Греции и судьи, и присяжные выбирались с помощью жребия. С другой стороны, Перикла переизбирали 22 раза, потому что он был искусным полководцем. Выборы ведут к тому, что уже проявившая себя личность имеет больше шансов на то, чтобы получить ту же самую позицию вновь и вновь. И это ведет к аристократии (или, если избирают не лучшего, а просто более известного, — к олигархии), но не к демократии. Антидемократический характер выборов был общим местом для мыслителей от Античности вплоть до века Монтескье и Руссо.

Однако профессионализация государственного управления и политики вообще после XVIII века приводит к тому, что выборы занимают свое нынешнее место. Бернар Манен в начале своей известной книги «Принципы представительного правления» показывает, что, когда государство начинает рассматриваться как некоторая машина, для управления которой требуются особые навыки, то становится ясно, что не каждый может быть кормчим. Мы не можем кухарку поставить управлять кораблем, это правда, и когда мы приходим к этому, эгалитарный институт жребия умирает.

К тому же важно правильно понимать идею равенства в республиканизме — она отличается от наших обычных представлений. В рамках социалистического равенства, якобы существовавшего в СССР, предполагалось, что все получают в соответствии со своим трудовым вкладом. Это первый тип равенства. Альтернативой ему выступали либеральные представления: главное — не равенство результатов, а равенство исходных условий социальной гонки. Давайте мы посмотрим, кто прибежит первый, кому-то повезло больше, кому-то меньше — главное, чтобы были равные правила игры. Те, кто лучше, якобы выиграют по заслугам. В республиканизме же равенство — это прежде всего про равные права на шансы доступа к основным позициям в исполнительной, законодательной и судебной власти. Это совсем другой тип равенства, чем социалистический или либеральный.

Он связан с требованием реального равенства в доступе к власти. И если учесть, что республиканизм подчеркивает участие во власти (а не апатию) и признание за то, что действительно значимого ты сделал для республики, то res publica — это равенство тех, кому не все равно.

— Современный республиканизм — это лишь кабинетная идеология, или он существует как реальный политический проект?

— Альтернатива либерализму изначально действительно возникает не из текущей политической борьбы или других практических соображений, а в результате экзерсисов кабинетных ученых, которые никогда не забывали, что есть и другие способы свободной жизни, помимо усталого от своих дискурсивных побед либерализма. Когда марксизм рухнул, то это кабинетное знание послужило основой для формирования новой когерентной позиции, противостоящей безудержному господству либерализма, которое выражалось, например, в книгах типа «Конец истории» Фукуямы. То, что эта когерентная позиция под названием «теоретический республиканизм» потом оказалась востребованной и в практическом мире, было, наверное, сюрпризом для людей типа Квентина Скиннера или Филипа Петтита, которые все это начали.

Как эти исследования со временем стали связаны с политикой практической, это другой вопрос. Скиннер больше занимался историей понятий, историей политической мысли и понятным образом погряз в роскоши и изысканности исторической детали. Петтит же написал сухой, если не сказать формалистический трактат «Республиканизм. Теория свободы и правления» и потому не смог в нем избежать предложения разработать более приземленные правила республиканизма, пригодные для сегодняшней жизни. Как фабианские социалисты в Англии призывали к gas and waterworks socialism, так и Петтит призвал разработать версию республиканизма, которая была бы понятна и привлекательна на уровне «А у нас в квартире газ, а у вас? А у нас водопровод! Вот!». Эти строки из стихотворения Сергея Михалкова схватывали ту притягательность социализма, которая выражалась не в его доктринальной силе и красе, а в «лампочке Ильича», то есть в простом и очевидном улучшении жизни. Это была лучшая агитация за новый общественный строй. Муниципальный социализм в Англии конца XIX-ХХ века опередил Михалкова: фабианские социалисты тоже считали, что социализм победит не благодаря своей абстрактной красоте или своим философским идеям, а потому что рабочие стали получать газовое освещение и водоснабжение в результате муниципальных реформ социалистов. Это было лучшей пропагандой. Петтит задумался над вопросом, какие реформы сделали бы республиканизм привлекательным на менее осязаемом уровне.

И вот когда в Испании правили социалисты во главе с Хосе Луисом Сапатеро (2004–2011), они решили, что будут опираться на республиканскую традицию и позвали Петтита в советники. По-моему, тут Хосе Луис несколько просчитался. Конечно, слово «республиканизм» в Испании очень популярно, оно связано с гражданской войной 30-х годов. Но Петтит-то был про другое, не про социализм и борьбу с Франко. Петтит дал испанским социалистам несколько советов по национальному законодательству, не всегда, с моей точки зрения, успешных. В реальности же республиканские формы жизни оказываются востребованы не в результате прямых усилий Петтита, а параллельно его усилиям — например, во многих формах муниципального самоуправления.

Вообще, на уровне национального государства (nation state) республиканская традиция работает не очень хорошо, а вот ниже и выше этого уровня у нее есть потенциал. Многие уровни коллективной саморегуляции выше уровня nation state можно описать в классических терминах res publica. Один из моих любимых примеров — это то, что называется в Евросоюзе «демократическим дефицитом». Европарламент не имеет такой же силы, как национальные парламенты, этот парламент слабо контролирует исполнительную власть в лице Еврокомиссии: налицо якобы дефицит демократии по сравнению с национальными политическими системами. Но вместо того чтобы критиковать оргмодель ЕС с точки зрения представительной демократии, может, проще сказать, что нынешний ЕС устроен по модели классической Венеции? Ведь есть некая аристократия, которая сидит в исполнительной власти (хотя есть и постоянная ротация представителей этой аристократии), есть несколько влиятельных семей (если уподобить страны ЕС патрицианским семьям в Венеции), которые пытаются провести своих ставленников на основные места во власти, и есть почти что безмолвные народные массы.

Олег Хархордин. Фото: Алексей Лощилов

Исторически существовавший классический республиканизм проиграл в военном соревновании национальным государствам, способным к массовой мобилизации своих граждан. На уровне идей он проиграл, когда стали думать, что главное — это не res publica как «достояние или дело народа» как пространство замечательных людей или заметных деяний, а главное — страна, понимаемая как «народное хозяйство», как домоводство, то есть как предмет политэкономии. Но и сейчас на до- или наднациональном уровне республиканизм работает — даже в России. Надо лишь к местным или региональным общакам (бюджетам разного уровня, которыми управляют тесные группы своих) пристроить механизмы ротации этих своих (постепенно расширяя их за счет облегчения доступа в члены этих групп своих) и установить практики и каналы действительно публичного обсуждения общих забот города или региона, которое нужно, чтобы найти публично приемлемое решение.

— Россия считается страной с ярко выраженной авторитарной традицией, ключевые фигуры которой — это Иван Грозный, Петр и Сталин. На кого могут опираться русские республиканцы, если они бросают вызов этой традиции? Из каких фигур состоит наш республиканский пантеон?

— Мне всегда нравился Новгород, но там почти что непросвещенный республиканизм. Там республиканизм, так сказать, от сохи, вернее — от бересты. Историк Павел Лукин сейчас пишет работу о параллелях между Новгородом и Венецией, в которой, возможно, будут проведены сопоставления между венецианской коммуной и новгородской жизнью. Возможно, со временем мы там увидим больше фигур для республиканского пантеона, чем сейчас. Кто из школьников или читающей-пишущей публики знает сейчас про деяния архиепископа Антония, бывшего в Константинополе во время взятия его крестоносцами в 1204 году, про Василия Калику, написавшего трактат о мысленном рае, или даже о Евфимии II, сделавшем так много в середине XV века, чтобы нарастить духовную мощь Новгорода?

В Новгороде республиканизм был, так сказать, от сохи, вернее — от бересты

Республиканский дискурс на русском языке появляется после того, как Екатерина II привозит с собой знание трудов Монтескье и тот становится чуть ли не основным идеологом ее реформ. Западноевропейских республиканцев начинают читать, но читают прежде всего переводы античных республиканских авторов, на которых учится поколение отцов декабристов, а потом и сами декабристы. Наш пантеон республиканцев века Просвещения понятен — это Радищев, Фонвизин, отчасти люди и XIX века, как Грибоедов. Они не противопоставлены государству резким образом. Карамзин называет себя республиканцем в душе, впрочем, как и Екатерина II. Кто-то скажет даже, что на республиканские позиции переходит почти весь образованный слой. Только те, кто оказывается у власти, не могут позволить себе проводить классическое понимание республиканизма на практике: их произвол гнетет.

В конце концов, есть и обычный для советского образования республиканский пантеон — это пять человек, казненные в Петропавловской крепости в 1826 году. Никита Муравьев и его проект Конституции, военные-республиканцы и т.п. Постсоветскому человеку событие декабризма после его советского возвеличения кажется чаще всего скучным: декабристы лишь пробудили Герцена, который разбудил народников, а вот уж те… Действительно, все это декабристско-республиканское бурление было сметено после николаевских репрессий, и главной фигурой российской интеллектуальной жизни стал «неистовый Виссарион». Господин Белинский, наверное, символ того, что случилось после «дедекабризации» с российской политической культурой, а именно: рассерженное негодование на власть и критика со стороны — при почти полном неучастии в политической жизни и полном отстранении от власти — стало привычным спортом думающего класса.

Так родилась позиция интеллигенции — сидеть в ложе театра «Жизнь» и плеваться в сторону власти, говоря, какая она ужасная. Россия, как казалось, в момент заселения в эту ложу разночинной интеллигенции потеряла саму возможность республиканского действия. Но республиканская традиция, как показал философ, социолог Виктор Каплун, легла в основу наших расхожих повседневных интуиций, что такое достойная жизнь и заметное деяние. Античные представления об этом пронизывают Пушкина, Лермонтова, даже Гоголя и воспитывали поколения русских и советских читателей. Как писал Билл Тодд, «русская идеология» схвачена в трех романах — «Евгений Онегин», «Герой нашего времени», «Мертвые души». Проникнувшись ею, можно больше не читать, чтобы понять русских. Добавлю: это во многом республиканская по своей форме эмоций, аргументации и доблести идеология, если можно пользоваться термином Тодда.

Тезис, что Россия — это страна с ярко выраженной республиканской традицией, можно защитить, если посмотреть не на доминирующий в дискурсивном производстве центр, а на живущие республиканской жизнью окраины — на исторический Новгород, Минина и Пожарского, вольных казаков, беглых, раскольников и сектантов, земское движение XIX века и т.п. Отчасти наша вера в неизбежный авторитаризм русской истории — это результат почти повсеместного насаждения исторического нарратива в духе Карамзина, который писал историю с монархическими целями для потребителей, которых надо было уверить в неизбежности хорошего и разумного монархизма. Республиканцы могли бы переизобрести русскую историю и открыть эту альтернативную традицию. Если Карамзин перегнул палку в сторону авторитарно-монархической истории, возможно, надо перегнуть и в другую, чтобы в конце концов найти сбалансированную картину.

Сейчас одна из самых интересных работ в рамках республиканских дебатов — это книга Энтони Калделлиса про Византийскую республику. Многим известно, что Византия пользовалась республиканским политическим словарем вплоть до своего конца, переведя деловые формулировки римской жизни на греческий. Обычно это византинистами игнорируется. Считается, что это просто были формальные термины, доставшиеся в наследство от Римской империи, а на самом деле в Константинополе тысячу лет были пресловутые «византийские интриги» и теократия. Но Калделлис изучил смену императоров в Византии и доказывает, что эту сменяемость можно объяснить реакцией на народные требования. Не показывает ли частота, с которой они сменялись, и устойчивость режима, просуществовавшего от Юстиниана до XV века, почти тысячу лет, что это была самая устойчивая республика в истории — история которой даже длиннее венецианской?

К работе Калделлиса можно добавить другую интересную гипотезу. Филологи хорошо показали, что формула «там, где София, там и Новгород» и апелляции к Софии появляются в новгородских летописях после писцов архиепископа Антония, ездившего в Константинополь и пережившего чудо в царьградском соборе Святой Софии. Почвы для утверждения о сознательном заимствовании пока еще очень мало, но если аргументов за передачу, пере-дание (traditio означает «предание») некоторых аспектов республиканского словаря и традиций станет больше, то не будет ли это означать, что Третий Рим — это не теократическая Москва, а республиканский Новгород?