Книга с историей: старый «Новый режим»

1.

До мая 2001 года еще не было русской Википедии, студенчество переписывало из толстых энциклопедий необходимые сведения. Год начинался грандиозным празднованием миллениума. Путин был у власти совсем еще недавно и в то время говорил про себя и свою команду, что «мы — нанятые менеджеры». Главой его администрации в это время был еще Волошин. В Киеве в январе стоял протестный палаточный городок, в марте были схватки с «Беркутом». Но свергали не Януковича, не Ющенко, а еще только Кучму. Российское общество, сильно уставшее от Ельцина, еще только присматривалось к Путину. В СМИ непрерывно писали, что он совершенно несамостоятелен и «мелкий ставленник» семьи Ельцина и ее окружения. НТВ показывало Путина в программе «Куклы» в виде «крошки Цахеса». Битва вокруг НТВ, начавшаяся летом 2000 года, привела к тому, что в марте 2001-го на митинг в защиту свободы слова в Москве вышло 20 000 человек. И только Павловский непрерывно производил пафосные тексты, концептуализирующие Путина как символ того, что «революция кончилась», наступил «термидор» (в хорошем смысле), что теперь будет восстановлена «вертикаль власти» (в хорошем смысле), бизнес будет «равноудален» (тоже в хорошем смысле) и т.д.

Вот примерно в этой атмосфере — а она тоже уже мифологизирована и забыта в ее тогдашней консистенции — Модест Колеров решил сделать серию интервью с умными людьми о том, как меняется политический язык, как воспринимается возникающее новое на фоне 90-х. Из этого получилась совершенно гениальная книга под названием «Новый режим», изданная в августе 2001 года. Он записал беседы с Андреем Зориным, Александром Архангельским, Максимом Соколовым, Дмитрием Шушариным, Борисом Кузьминским, Екатериной Дёготь, Андреем Левкиным, Еленой Петровской, Виктором Мизиано, Александром Ивановым, Алексеем Козыревым, Константином Крыловым и Кириллом Роговым.

В то время Колеров был совсем другим человеком, с другим мышлением. Это сейчас, после того как он надышался отравленных испарений из пасти левиафана, он производит впечатление человека с распавшейся речью, возбужденного, на глазах теряющего адекватность. А тогда это был просто образованный историк, издатель русской религиозной философии, медиаменеджер и умный человек, хорошо ведущий беседу. Он выбрал для бесед не просто лидеров каких-то сред того времени (Мизиано и Дёготь — от арта, Козырев и Зорин — от истории русской мысли, Иванов — от издателей и т.д.), не просто талантливых и заметных публицистов. Он выбирал людей, способных поддержать беседу о языке, т.е. заведомо знающих, что политика, социальные порядки, общественное движение — все это происходит, вообще говоря, в сфере метафоры. То есть там, где в результате языковой игры удается найти такую метафору нового, которая создает «добавочную стоимость», которая понятна многим, охватывает умы. И поэтому делается дальше своего рода новой «платежной системой» политики. Люди начинают включаться в различные проекции этой новой метафоры, обмениваться этими проекциями — и расплачиваться друг с другом этими новыми даже не купюрами, не деньгами, а скорее векселями. Поскольку этот обмен новым языком обращен к будущему, к его формированию. Именно поэтому в языке возникают «идейные фьючерсы», «векселя понятий» и «облигации политических обещаний». Колеров выбирал людей, способных вместе с ним посмотреть на переход от 90-х к нулевым из такой оптики понятий, проектирующих будущее. А заодно — чтобы расспросить их о том, что осталось от 90-х гг. В предисловии он написал очень лаконично: «Новый режим, стремящаяся стать проясненной и функциональной система общественно-политического контроля, чтобы подчинить себе породившие его фобии и надежды, будет вынужден приручить то единственное, что нас объединяет: историю и язык».

2.

Перечитывать эти беседы неимоверно интересно. В них — «воздух эпохи окончания 90-х». Весь интернет-ландшафт «экспертократии» тогда состоял из «Полит.ру» и «Русского журнала». Там публиковались все, как тогда выражались, «производители смыслов». Максим Соколов еще оставался «иконой стиля» (хотя по текстам видно, что уже тогда — на излете). Александр Архангельский еще только стартовал как публицист и примерялся к этой новой для себя роли. Андрей Левкин, Борис Кузьминский, Александр Иванов воспринимались как люди, которые вот только что, совсем недавно создали не просто новые редакции и отделы редакций, а целые «культурные феномены», институции. Завершившиеся 90-е в тот момент воспринимались совсем иначе, чем сегодня. Это было удивительное десятилетие, когда каждый активный человек — неважно, создавал он журнал, галерею, издательство или банк — ощущал себя первопроходцем, свободным человеком в уникальной жизненной ситуации, действующим на свой страх и риск. Любая институция создавалась с ощущением миссии. Это сейчас любая активность рутинизировалась и сразу затекает в русло готовых схем, описанных в кратких пособиях для «стартаперов». А тогда это и были «гаражные стартапы» — со всей живой, товарищеской атмосферой, с быстро формирующимися публичными репутациями успешных креативщиков. И что такое «миссия»? Это уверенность в том, что ты не просто создаешь «проект» (имя им легион), а участвуешь в создании новой культурной инфраструктуры. Виктор Мизиано так говорит в беседе с Колеровым: это был «инфраструктурный» проект — имея в виду, что создается культурная институция, которая включается в ландшафт, создавая в нем новые возможности, порождая целое направление труда и мысли, делаясь неотменимым элементом «гуманитарной инфраструктуры».

И вот Колеров спрашивает этих «инфраструктурщиков» о том, какую роль при новой власти сыграет русский национализм (Крылов, Козырев), может ли чем-то помочь оптика левой идеи (Петровская, Дёготь, Мизиано), как соотносятся консервативный поворот и государственничество (Рогов, Зорин). В тот момент сам путинизм еще не существовал. И даже больше: по беседам видно, что даже не сам переход власти от Ельцина к Путину был центральным моментом в осмыслении происходящих изменений. Центральных моментов было три: реакция российского общества на Косово (1998), лужковская концепция социального государства («муниципальный социализм») как сильная альтернатива ельцинизму и общественный поворот к консерватизму, который тогда еще не обрел никакого лица. И Колеров каждому собеседнику задает вопросы о том, как эти явления повлияли на политический язык, кто, по мнению собеседника, может присвоить через политический язык эти ожидания общества в отношении нового государственничества, новой нации. Ответы демонстрируют точные попадания. «В нашей истории та контора, которую репрезентирует наш нынешний глава, сыграла роль не самую счастливую. И потому возвращение ее во всей ее мощи к управлению государством не слишком обнадеживает» — так Елена Петровская тогда отвечала на вопрос «Чего самого плохого ты боишься?» Дмитрий Шушарин в ответ на вопрос об итогах первого года Путина говорит: «...мы голосовали за его целеустремленность, предоставив ему время для целеполагания. Сейчас мы видим все признаки старой административной болезни — целеустремленность без целеполагания... Отношения между властью и “обществом” сводятся к демонстрации несуществующей силы со стороны власти и декларированию отсутствующих принципов со стороны общества...» Кирилл Рогов: «...Значительной политической угрозой является рентная структура экономики в условиях большого спроса на сырьевой экспорт. Нас просто камнем несет вниз... Настолько притягательной оказывается азиатская модель. Это может кончиться очень резким кризисом... Технократии удалось сыграть очень важную роль в решении проблемы ельцинского преемника, но, по-моему, она совершенно неадекватно оценивает свои возможности. Она все время занимается изничтожением того, что в случае кризиса будет необходимой и естественной опорой государственности. В самом общем виде это можно назвать “общественным здравомыслием”. Оно имеет свои институты и инфраструктуру...»

3.

И вот, собственно, через 15 лет те же самые «мы», то есть авторы и читатели «Нового режима», исторические свидетели раннего путинизма, отчетливо подошли к новому рубежу.

Да, «контора» победила, общество обездвижено, инфраструктура «здравого смысла» исчезла. Все идейные опции, о которых размышляли лишь как о возможных в 2001 году, уже использованы. Все драйверы и все социальные энергии уже отработали свое в этой системе. Клиент настолько мертв, что все проекты поиска драйверов превратились в ритуальный бубнеж про «креативную экономику», про «технологии и новые знания», «перезапуск малого бизнеса» и проч., и проч.

И в 2016 году это совершенно отчетливо ощутимо на всех больших общественных форумах — в Берлине и Брюсселе на Немцовском форуме, в Москве — на Гайдаровском и на форуме Кудрина. Всеобщее новое чувство, которое висит в атмосфере, — теперь надо вообще выйти за систему координат «путинской системы» и перейти к обсуждению «постпутинского языка». Потому что, как и в 1999—2001 гг., вопрос не в том, кто дальше претендует на власть, а в том, каковы контуры политического языка следующего исторического этапа. И это, конечно, не могут быть просто правильные слова из нормативной теории. Это не политические программы для воображаемого правительства.

Это — слова-биткоины. Это метафоры новой «идейной платежной системы», которой могут пользоваться люди разных социальных страт, опознавая в этих словах свое желаемое будущее.

Модест Колеров. Новый режим. — М.: Дом интеллектуальной книги и Модест Колеров, 2001. 200 с.