«У меня от Репина осталась палитра»

Нателла Тоидзе о новаторстве, сюжетах и скульптуре цвета

В Новом Манеже проходит выставка Нателлы Тоидзе «Скульптура цвета», и даже в самый разгар рабочей недели в залах необычно много посетителей — спорящих возле картин и молча рассматривающих огромные пейзажи, живые и действительно будто вылепленные. Выставку продлили еще на полмесяца — до 16 апреля.

—Нателла Георгиевна, это правда, что вы всегда пишете пейзажи только на природе? На выставке много фотографий, где вы работаете на натуре: в лесу, в деревне, в поле.

—Да, работаю на натуре в любое время года.

Мне важно видеть, слышать, ощущать всё вокруг холста: шорох листвы, игру света и теней, щебетанье птиц, движение воздуха. Надеюсь, это тоже входит в содержание картины и определяет её атмосферу. А это главное для меня.

— Да, сюжетика у вас практически отсутствует…

— Сюжет придумать несложно, но не думаю, что это относится к живописным решениям. Настоящая музыка волнует и без слов, не так как в песне. Часто слышим песню, где музыки практически нет, а слова должны слушателя взволновать. Мне интересно передать состояние окружающего меня мира чисто живописными средствами — сочетанием цветовых пятен, их расположением, ритмом, композицией… А натура как раз и даёт богатство состояний.

— В экспозиции много зимних пейзажей.

— Пишу часто зимой, пока не замёрзнут краски. Люблю писать снег, он всегда разный, и каждый раз для меня ставит новую живописную задачу.

— Искусствоведы пишут о внутреннем драматизме ваших картин.

— Я думаю, это связано с противоречивостью задачи — передать движение жизни, динамику материи в статике изображения. И мне это очень интересно, я пытаюсь передать опять-таки чисто живописными средствами некий процесс, какое-то движение в природе, изменение её состояния. Наверное, и работы поэтому так называются: «Перед снегом», «Оттепель», «После дождя», «Лето кончилось».

— А в мастерской не завершаете работу?

— Нет, никогда. Вся работа должна быть закончена на натуре. В мастерской другой свет, другое окружение, значит, другое состояние. И, как в музыке, одна фальшивая нота может испортить всё музыкальное произведение, в живописи один неверный мазок разрушит всё живописное состояние картины. Поэтому, наоборот, если я обнаруживаю какую-то неточность — возвращаю холст на натуру. Иногда из-за одного мазка, одного цветового штриха.

— С этим внутренним камертоном художник рождается или этому учатся?

— У всех, наверное, по-разному. Я с детства жила среди книг по искусству. Еще читать не умела, но бесконечно их листала, рассматривала. Мой отец, Георгий Тоидзе, был замечательным скульптором и графиком, он поставил много памятников, в том числе и в Москве. Мы жили на Поварской, 30, в особняке графа Шувалова, в той части, где раньше была домовая церковь. Там была папина мастерская, которую от жилой части отделяла большая стеклянная дверь. Я каталась на трёхколёсном велосипеде вокруг огромных скульптур, среди глины, пластилина, мешков с гипсом, среди натурщиков и натурщиц. А потом и сама стала лепить что-то своё. Отец сделал мне небольшой станок, и я всё время стала проводить в мастерской около отца.

— Вас поощряли в этих занятиях?

— Я из семьи потомственных художников, мой дед — Мосе Тоидзе, известный грузинский художник, ученик Репина, окончил Императорскую Академию художеств в Санкт-Петербурге, там же познакомился с бабушкой, Александрой Сутиной, послушницей монастыря, учившейся на курсах иконописи. Дядя — Ираклий Тоидзе, знаменитый плакатист, автор замечательного плаката «Родина-мать зовёт!». Но никто не заставлял своих детей быть художниками. Понимали, знали, что те, кто отдаёт себя искусству, — должны сами этого очень хотеть. У моего деда было шестеро внуков и внучек, и я — единственный художник.

Отец, конечно, объяснял мне, что такое объём, глубина, пластика, и мне это было интересно. А в какой-то момент я почувствовала, что мне нужен цвет.

— Вот откуда скульптура цвета!

— Да, наверное. Поразительно, что именно так Паола Волкова писала о моей живописи как о скульптурной. Появились краски — акварель, потом масло. Но форматы уже тогда были большими.

— Сколько вам было лет?

— 8-9. Отец никогда не говорил мне: «Работай», хотя сами они были великими тружениками — и папа, и дед, и дядя. Всю свою жизнь они проводили в мастерской. Я хорошо это помню.

— Вам удаётся так работать?

— Не всегда. Всё-таки текущая жизнь вокруг требует от женщины большей отдачи — семья, родители, дети, внуки. Но работаю много и с удовольствием.

Кстати, единственное, что осталось у меня от Репина, — я узнала об этом намного позже, — это репинская палитра, как это ни забавно звучит. Когда я попросила масляные краски, папа купил их и показал, как надо и в какой цветовой последовательности выдавливать тюбики на палитру. Я так и стала работать. Но потом в художественной школе педагоги сказали, что краски лежат неверно, не в том порядке. Но я уже привыкла и палитру менять не стала. А как-то позже спросила у папы, почему именно так он открыл мне палитру. И он ответил, что так научил его отец, а того — учитель, Репин.

— А каким-то приёмам живописным вас не учили? При всей ясности и яркости вашего почерка, выставка показывает отсутствие как раз того, что можно назвать приёмом.

— Я как раз считаю, что найденный приём, который потом тиражируется художником, означает тупик. И, к сожалению, такие примеры всегда видны. Повторять найденное, цитировать себя, копировать раннее — конец творчеству. Иногда видно, как художник подчас акцентирует свой приём, агрессирует его, если так можно сказать, потому что другой дороги уже нет.

Я никогда не работала «приёмом», ставя каждый раз новую для себя задачу. Но это-то как раз самое интересное!

— Когда пишут о вашем новаторстве, как вы это понимаете?

— Наверное, имеется в виду, что занята исключительно живописью как таковой, то есть без помощи сюжетики, символов и знаков, возможностью только цветом передать состояние мира вокруг. Сейчас мало кто так работает. Хотя никогда не думала и не думаю о новаторстве, о традициях, о современности или нет.

— Скажите, Нателла Георгиевна, а как вы находите объект для работы, как выбираете его из множества подобных?

— Работаю я достаточно быстро, по-другому на натуре нельзя: уходит солнце, меняется свет, наплывают облака, собирается дождь или снег. Но выбираю объект долго и тщательно. И главное в этом — мне самой это должно быть интересно. Живописная задача меня должна волновать.

— Что вам даёт большой формат? Ведь это очень трудоёмко!..

— Очень, особенно зимой, но мне интересно — необходимо большое пространство. Я с трудом вмещаюсь в небольшие размеры.

— А как вы вообще задаётесь размером? Это ведь решается заранее, нужно подготовить подрамник, холст?

— В момент созревания задачи. Когда я нахожу объект, чувствую его состояние, начинаю видеть и формат, и размер будущей картины. То есть тоже там же — на натуре.

— А как рождаются ваши декоративные, символические вещи, которые делаются в мастерской?

— Да, в общем, так же. И в декоративных вещах я для себя решаю прежде всего задачи живописные. И меня это тоже должно волновать и увлекать. И главное здесь — волновать. Потому что, надеюсь, когда это волнение есть в художнике, его картина взволнует и зрителя.