1 апреля ушел Евгений Евтушенко

«Нас мало. Нас, может быть, четверо…» — звук 1960-х. Он ушел последним из этой блистательной четверки 1960-х, четверки поэтов стадиона «Лужники», четверки Политехнического, четверки, сотрясавшей стихами Триумфальную площадь у бронзовых штанин Маяковского. Роберт Рождественский—Андрей Вознесенский—Белла Ахмадулина… А 1 апреля 2017 года в США умер Евгений Александрович Евтушенко.

Эпоха 100-тысячных тиражей поэтических книг, эпоха «оттепели», гудевшая от споров нового поколения. Эпоха СССР с 7—8-классным образованием (так было в конце 1950-х), отчаянной бедности граждан, изношенности и неустроенности пространства, великих надежд. И блистательного поколения «детей войны», вломившихся в послесталинскую Россию — в физику и лирику. Они проросли везде — от Академгородка до «бульдозерных выставок». Они несли последнюю, еще молодую (как они сами) надежду на воплощение советской утопии. И Евтушенко, конечно, был их голосом. И шире всех в этой четверке видел страну — с Тверским бульваром, Бабьим Яром и Братской ГЭС. Как единое целое.

Кажется, лучшие его стихи написаны тогда, в 1960-х. Они хлестали щедро. Их одних достаточно, чтоб остаться в русской литературе. Когда-нибудь жестко отобранный (и при этом — очень большой по объему!) том лирики и поэм станет главной памятью о поэте, продолжившем Некрасова и Слуцкого.

Он мечтал сыграть Сирано. Он сам по себе был персонажем истории России ХХ века — и каким. Он блистательно знал русскую поэзию — и его «Строфы века» останутся среди лучших антологий.

…Лет двенадцать назад он зашел в редакцию «Новой». Подтянутый, седой, в синем пиджаке в розовую клетку, с перстнем на пальце. Разговор был блестящий. Конечно, его никто не записал.

Евгений Александрович глянул в мою сторону и, перебив сам себя, спросил:

— А вы, деушка, что в Серебряном веке любите?

— Варвару Малахиеву-Мирович, — мрачно буркнула я.

Остро сверкнул перстень. Еще острей и драгоценней — глаз.

— Хороший выбор… — и с полоборота, не выдохнув, он пошел читать цикл «Монастырское»(1915), который в те годы добывался только в Музее книги РГБ. Явно можно было б назвать ему любое имя…

И тут — как и положено расейской деушке в присутствии Евгения Евтушенко — я действительно рассыпалась, умерла на месте от восхищения.

«Новая газета» поминает Евгения Александровича одним из лучших его стихотворений 1963 года.

Его Россия, его нота, его сольная партия в народе и поколении.

Елена Дьякова

Евгений Евтушенко

поэт

«Граждане, послушайте меня…»

Д. Апдайку

*

Я на пароходе «Фридрих Энгельс»,
ну а в голове — такая ересь,
мыслей безбилетных толкотня.
Не пойму я — слышится мне, что ли,
полное смятения и боли:
«Граждане, послушайте меня…»

Палуба сгибается и стонет,
под гармошку палуба чарльстонит,
а на баке, тоненько моля,
пробует пробиться одичало
песенки свербящее начало:
«Граждане, послушайте меня…»

Там сидит солдат на бочкотаре.
Наклонился чубом он к гитаре,
пальцами растерянно мудря.
Он гитару и себя изводит,
а из губ мучительно исходит:
«Граждане, послушайте меня…»

Граждане не хочут его слушать.
Гражданам бы выпить и откушать,
и сплясать, а прочее — мура!
Впрочем, нет, — еще поспать им важно.
Что он им заладил неотвязно:
«Граждане, послушайте меня…»?

Кто-то помидор со смаком солит,
кто-то карты сальные мусолит,
кто-то сапогами пол мозолит,
кто-то у гармошки рвет меха.
Но ведь сколько раз в любом
кричало и шептало это же начало:
«Граждане, послушайте меня…»

Кто-то их порой не слушал тоже.
Распирая ребра и корежа,
высказаться суть их не могла.
И теперь, со вбитой внутрь душою,
слышать не хотят они чужое:
«Граждане, послушайте меня…»

Эх, солдат на фоне бочкотары,
я такой же — только без гитары…
Через реки, горы и моря
я бреду и руки простираю
и, уже охрипший, повторяю:
«Граждане, послушайте меня…»

Страшно, если слушать не желают.
Страшно, если слушать начинают.
Вдруг вся песня, в целом-то, мелка,
вдруг в ней все ничтожно будет, кроме
этого мучительного с кровью:
«Граждане, послушайте меня…»?!

1963