Марк Розовский: Даже под пытками отец не признал вину

Марку Розовскому было девять месяцев, когда его отца впервые арестовали. Познакомился с папой он только в десять лет.

В этом году на сцене Театра «У Никитских ворот» Марк Григорьевич поставил спектакль «Папа, мама, я и Сталин» по своей одноименной книге воспоминаний.

— Многие зрители сказали после премьеры : «Какой смелый спектакль!» Но… Книгу написал не для того, чтобы бороться с кем-то, нет, — признается Розовский. — Вообще никогда не борюсь, просто в меру своих сил я пытаюсь быть честным. Не смелым, а именно честным. Беда, если обыкновенная честность считается смелостью. У меня есть своя позиция, о которой могу открыто сказать. И так должен поступать любой гражданин. А художник тем более обязан говорить правду. В книге и в спектакле я рассказываю частную историю, историю моих родителей. Но таких трагедий — миллионы.

Лет десять назад Марк Розовский узнал, что имеет право побывать в архивах КГБ, чтобы изучить дело своего репрессированного папы — Семена Михайловича Шлиндмана. Дело № Р-3250 большое — целых четыре многостраничных тома. В течение двух месяцев режиссер ежедневно ходил в читальный зал архива на Кузнецком Мосту как на работу.

— Я вчитывался в протоколы, в тексты обвинений, в какие-то справки, в жалобы, которые папа подавал, и испытывал такое волнение, что не передать обычными словами. С новой силой нахлынули детские воспоминания, и слезы, и гордость за отца. Под пытками, избиениями он же так и не признал себя виновным! Некоторые страницы в «Деле» были запакованы в бумагу и запечатаны сургучом. То есть до сих пор их читать нельзя. Полагаю, именно там скрыты доносы на папу, а также протоколы физического насилия.

— Марк Григорьевич, так в чем же его обвинили?

— В чем тогда обвиняли большинство людей, — антисоветская правотроцкистская деятельность. Папа был обычным инженером-строителем, честно делал свое дело и никогда не занимался политикой. Но... 37-й год — это мясорубка нашей истории, в которую мог попасть каждый. Так отца без суда и следствия приговорили к расстрелу. Но, удивительно, потом этот приговор заменили на восемь лет тюрьмы. Правда, отсидел он тогда почему-то все десять.

— Почему не расстреляли?

— Думаю, потому, что он с пеной у рта доказывал свою правоту. Никого не сдал и не подписал обвинений в свой адрес. Позже папа о своем следователе даже хорошо отзывался. Да, тот его лупил, но, видимо, все-таки услышал.

— Когда отец был в лагерях, мама говорила вам, что он воюет на фронте. Боялась сказать правду?

— Таким образом защищала меня, естественное родительское желание. Конечно, и она, и моя бабушка, и папа, — все понимали, что такое Сталин. Палач своего народа, убийца, преступник! Но страх, им распространяемый, жил в людях, поэтому старались о том, что происходит, не говорить. Терпеть и молчать — казалось, только это спасет.

— Вы увидели папу в десятилетнем возрасте. Помните эту встречу?

— Конечно. Он пришел к нам в коммунальную квартиру поздней ночью. Ведь после лагерей ему нельзя было жить и даже появляться в Москве. Был такой закон для выживших: «Без ста городов». Папа обосновался под Тулой и тайком приехал к нам. Это было очень рискованно, ведь могли донести соседи, например. Поначалу я был осторожен в общении с ним, ведь не знал же его. Потом за несколько дней, что нелегально жил у нас отец, я привык. Помню, как обрадовался, что мы пошли с ним в мужскую баню. До тех пор я мылся с мамой в женском отделении. А мне уже десять лет, стеснялся. И папа сказал: «Что же вы с ребенком делаете?!»

— Почему мама отказалась переехать к мужу под Тулу?

— Они очень любили друг друга. Но, понимаете, мама понимала, что, уехав туда, потеряет московскую площадь, да и я учился в Гнесинке — музыкальной школе, которую пришлось потом бросить. Отец уехал один, а через четыре месяца его... снова забрали! Это была вторая волна арестов. Кончилась война, Сталин начал еще больше «закручивать гайки». Всех отсидевших опять начали отправлять в тюрьмы и ссылки, чтобы избежать каких-то ожидаемых протестов и заговоров. Режим боялся свободы своих граждан. Кстати, когда во второй раз забрали папу, у мамы рухнули все надежды. Ведь думали: разобрались, отца выпустили, наконец-то будет светлое будущее. И вот... Отца тогда сослали еще на восемь лет. В ссылке у него появилась другая семья.

— Не из-за мести ли ваша мама, которая ждала мужа всю его первую тюрьму, вышла замуж и дала вам фамилию Розовский и отчество Григорьевич?

— Это был фиктивный брак. Мне надо было получать паспорт. И, чтобы за мной не тянулся этот шлейф — сына «врага народа», мама и вышла замуж за своего сослуживца Григория Розовского. Но там, кроме дружеских, никаких отношений не было, только фиктивный союз.

«Из людей делают чернь»

— В вашем спектакле, когда мама узнает о смерти Сталина, она спокойно сказала: «Сдох». Что вам вспоминается из тех дней?

— Конечно, люди плакали, но в нашей семье к этой смерти отнеслись по-другому . А я с друзьями дважды (!) побывал на панихиде в Колонном зале Дома союзов. Ведь мы жили в центре — между Петровкой и Трубной, и я знал, как к Колонному залу проникнуть по крышам, через заборы, по дворам тайными городскими тропами. Поэтому и не попал в ту давку, где погибли сотни людей. Мне, как мальчишке, было интересно посмотреть на Сталина. Пусть и мертвого.

Фрагмент спектакля «Папа, мама, я и Сталин»

— Вашего отца выпустили после смерти Сталина, полностью реабилитировали. Вы с ним потом встречались?

— Конечно, мы общались. Он снова поселился под Тулой, женился. Однажды, году в 65-м, я спросил отца: «Скажи, почему ТАМ, где столько людей погибло, ты остался живым?» И он ответил горькой шуткой: «Когда все умерли, меня попросили остаться». Но я-то знал почему. В письмах, которые мы редко получали, прямо, не между строк, содержится объяснение: потому что верил в свою невиновность... Любой человек, попадавший в эту мясорубку, оказывался абсолютно беззащитным. Любой! Кого-то пытали больше, кого-то меньше. И все это по личному указанию Сталина и его сподвижников!

Фрагмент спектакля «Папа, мама, я и Сталин»

— Марк Григорьевич, почему же сегодня Сталина называют «эффективным менеджером», а некоторые уверяют, что «не так много людей расстреляли в годы репрессий»?! И что он якобы «ничего не знал»…

— А как же быть с 362 списками, подписанными лично товарищем Сталиным, с резолюцией «Расстрелять!»? Действительно, есть сегодня причины поддержки не столько Сталина, сколько сталинщины, — последствия «культа личности», которые мы и переживаем по сей день — это бедность половины сегодняшнего населения, произволы чиновников, нескончаемые несправедливости, тихое недовольство масс олигархами, войнами и так далее. А со Сталиным абсолютно все ясно, опубликовано огромное количество материалов, доказывающих те неоспоримые преступления, которые он натворил. Оспаривать это, — все равно, что защищать Гитлера, например. Поэтому те, кто поддерживает преступника, являются сами преступниками. Надо очень ненавидеть свою Родину, демократию, свободу, чтобы говорить, мол, Сталин был полезным человеком.

Всенародную трагедию нельзя оправдать, как нельзя оправдать антихриста. За это ответственна власть, которая не занимается воспитанием в людях добра, милосердия, а напускает на народные массы всю эту ложь. Поэтому сегодня таких огромных размеров позорная просталинская пропаганда, и пруд пруди наших маленьких «геббельсов», холуев и прислужников лжи. Они могут болтать все что угодно, и это власти, повторюсь, выгодно, ибо легче манипулировать теми, кто не хочет знать правды. Находятся прохановы, зюгановы, которые лепят нам образ «хорошего» злодея, вешают лапшу на уши. Помню, мы с Прохановым спорили в программе «Поединок»и, конечно, я проиграл. Но... Собственными глазами видел перед съемками, как операторы подкручивают голоса на счетчике... Руль истории сознательно крутят назад, чтобы сделать из общества — чернь, которую легко обмануть, зомбировать. И этот аморализм системы преступен вдвойне. Потому что толкает нас в кровавое прошлое.