Что выборы в Москве говорят нам о мутациях постсоветского человека?

Муниципальные выборы в Москве свидетельствуют о том, что политика спускается на тот уровень, с которого она вообще-то всегда изначально должна подниматься наверх.

Если мы вспомним, как возникала политика в Советском Союзе и постсоветской России, то она рождалась с требований, прежде всего, относящихся к самому верху власти: например, отменить статьи конституции, которые фиксируют верховенство Коммунистической партии. Но низовой уровень не был никак затронут. В 90-е вся демократия крутилась вокруг уровня президента или вокруг парламента, в отдельных регионах вокруг губернаторов. Потому что у граждан был прямой доступ к избранию или неизбранию людей самых высокопоставленных.

Сейчас, когда этот доступ купирован, одно время политика была немодной. Первые семь лет нового столетия политика была обменена на потребление. Затем люди попытались вернуться в политику в районе 2011—2012 года, но выяснилось, что на высокие уровни никого не пускают, надо прорываться, а низкий никому не интересен. Этот уровень казался слишком мелкой задачей, хотелось глобальных перемен.

В результате некоторого осаждения эмоций и осознания реальности теперь людей и демократические партии стал интересовать элементарный уровень — дворовой и междворовой демократии. До этого демократические партии со своей агитацией появлялись на горизонте в течение выборного цикла, когда проходили выборы президента или парламента. Все остальное время за редким исключением избиратель их не видел. А сейчас произошло осознание того, что ты не можешь прийти к избирателю, напомнить о себе раз в пять лет, он хочет тебя видеть чаще и ближе. И вот сейчас в некоторых районах Москвы происходит попытка сделать это, не только избрать верховную власть, но и строить ее снизу. Шанс этому дала непосредственно программа реновации.

Мэрия, которая привыкла быть хозяйственным центром молчаливого города, теперь будет вынуждена работать как центр городской политики. Ей придется не просто принимать и осуществлять решения, сколь угодно правильные (я, например, считаю, что большая часть того, что делает мэрия, — это правильно). Ей теперь придется руководствоваться концентрированным мировым опытом и догонять пропущенные этапы в городском развитии. Но ей придется это делать не как прорабу, а как политическому центру города, реализуя свои проекты в согласии и взаимодействии с низовыми депутатами. Она просто не умела объясниться, сказать, что она собирается сделать, только умела отчитаться. Теперь управление хозяйством будет осуществляться, не минуя политику, а через нее. Вообще-то мы знали эту ситуацию еще при Лужкове, когда «Яблоко» входило в Московскую думу. Чтобы принимать какие-то решения, приходилось обменивать их на пункты из повестки депутатов «Яблока».

По каким-то районам кроме гражданского контроля за расходованием средств — что здорово, и это основные полномочия депутатов, их за этим и выбирают — в городе возникают истории чисто менеджерские, технические. Они тоже будут осуществляться так, как должно быть в политическом субъекте государства, путем согласования позиций на низовом уровне, с депутатами, в рамках их полномочий.

Кроме того, подтвердилась очень важная вещь, про которую я писал после реновации. Все остальные городские реформы могли вызывать недовольство, как правило, преувеличенное, потому что мы ориентируемся на определенный сегмент общественного мнения. Но реновация дала конкретный протест по конкретному поводу с ясной повесткой, и он распространился на людей, которые ранее никогда в протестах не были замечены. Больше того, она создала горизонтальные солидарные связи на уровне кварталов, где люди иногда друг друга не знали и редко имели что-нибудь общее. На уровне кондоминиумов теперь и ЖСК стали беспокоиться и обмениваться информацией: как обезопасить себя от программы, если они не хотят попасть в реновацию, и в то же время как попасть в нее там, где очень хотели. Преимущественно протестные кварталы смогли на фоне этой тревоги и невротизации, на фоне плохо объясненного и плохо написанного изначально законопроекта создать те горизонтальные связи, которых в Москве не было годами.

После того как власть сделала встречные движения, исключила половину домов, возник вопрос: распадутся связи или нет. На примере своего района я вижу, что не распались, группы продолжают действовать, теперь они стали инструментом обмена информацией о депутатах. И это очень хорошо, потому что российский человек из 90-х вышел никому не доверяющим, очень атомизированным. То, что доверие налаживается на базовом уровне вокруг вопросов хозяйственных и политических, — это хорошо. Это и дальше будет распространяться на другие вопросы.

Записал Илья Панин