С некоторых пор страна напоминает поезд, заблудившийся между прошлым и будущим: бригада переставляет тяговый локомотив то в начало состава, то в конец. А заодно и рельсы: с каждой сменой курса прежний путь разбирают. Обращение к прошлому отменяет проект так и не начатой модернизации – и наоборот. У якобы традиционных ценностей скреп нет будущего; у проектов нового русского модерна нет своей, модернизационной, истории России – не написана.

Такие колебания для нас не новы. Эпоха застоя уходила под звуки музыки: «Мы ждем перемен!» От перемен устали не так быстро, как иногда кажется: в начале 2000-х гг. еще были попытки институциональных реформ. Затем нефтяные деньги ввергли страну в «стабильность», однако власть усвоила уроки брежневизма: при любом застое население не должно скучать. Уже к 2008 г. страну взбодрили идеологией модернизации – смены вектора с сырьевого на инновационный, – и она вновь устремилась вперед. Мысленно и ненадолго: через три года традиционализм духовности и скреп сменил официальный модернизм, став вторым изданием «стабильности».

И вот теперь, на рубеже 2017–2018 гг., четвертое переизбрание президента намекает на второе издание модернизации. Россия вновь смело заглядывает в будущее искусственного интеллекта и цифровой экономики. Однако амплитуда колебаний сокращается: новый модернизм заметно бледнее предыдущего, медведевского. Свобода теперь не лучше, чем несвобода, а нефтяная игла остается, где застряла, и уже почти не беспокоит. Сниматься с нее сейчас проблемно, значит, за неизбежную ломку придется отвечать другим.

Есть особый тип автовладельца – дожигатель. Люди скупают руинированные авто и мастерски поддерживают их на ходу, пока изделие не сгнивает вовсе. У нас буквально на глазах формируется похожая схема – модернизм Дожигания, доживания. Но когда эта политэкономическая машина встанет окончательно, другую, даже самую утлую, купить будет уже не на что.

Философия осторожного модерна сочетается в этой схеме с яростным традиционализмом, хотя это две вещи несовместные. С конъюнктурной точки зрения это понятно: президенту всея Руси положено соответствовать ожиданиям и консервативного, и либерального сегментов электората, хотя бы до выборов. Охранительный консерватизм в чистом виде может опять оказаться востребованным позже, когда идею перехода от общества закрытого доступа к ограниченному снова закроют, а вся футурология упрется в отечественный арифмометр с ручкой.

Как продать демократию россиянам

Мнения / Аналитика

Это не отменяет значимости включений модерна и реформаторства в стратегическом планировании – при всем понимании масштабов симуляции. Как ни парадоксально, это работает даже в режиме карго-культа: вера в чудеса соломенных самолетов все же гуманнее человеческих жертвоприношений. Это жизнь. В жестокий политический максимализм – чем быстрее и сильнее рванет, тем лучше – хорошо мечтается из-за кордона, с позиции внешнего наблюдателя. Здесь же все в целом понимают, почему прогрессизм оказывается умеренным и политкорректным. Когда его не станет вовсе, состав не задержится на месте, а с удвоенной силой рванет назад. Кроме того, либеральные идеи даже в составе далеких от воплощения программ реально влияют на обстановку и качество жизни в самом поезде. Иногда это напоминает сюжет известной картины Николая Ярошенко: младенец из зарешеченного окна вагона кормит птичек в окружении мадонны, апостола и волхвов. Называется полотно «Всюду жизнь».

Тот стабилизирующий модерн тем более важен, когда идейно-политический реверс срывает стоп-кран и выходит из-под контроля. Стихия реакции поднимает со дна то, что завтра вновь окажется ничем, поэтому за мракобесие здесь борются, как за жизнь, в том числе против тех, кто эту реакцию затеял и это дно взбаламутил. После истории со школьником из Нового Уренгоя можно на самом высоком уровне рассказывать об отношении родителей к пленным и называть происходящее травлей – не работают даже такие сигналы. Низовая истерия поднимается наверх в реакции самой вертикали, вплоть до министерств, ведомств и центральных каналов. Праздник непослушания все чаще подступает к самому горлу политического руководства.

Еще одна иллюзия связана с предположением, что прогрессизм насаждается быстрее, чем преодолеваются инерции консерватизма и реакции, и при крайней необходимости идею модернизацию удастся запустить в массы, переориентировав телевизор. Чтобы знать реальную готовность населения к изменениям, надо замерять другие пласты коллективного бессознательного другими техниками. Сигналы о готовности к изменениям еще не гарантируют готовности как таковой. Может оказаться, что работа с сознанием общества требуется гораздо более длительная и глубокая, чем можно судить по вербальной реакции в опросах. Если не меняются архетипы и ценностные установки, прогрессистский ликбез при любых обстоятельствах мало что даст. С таким же успехом можно обучать человека продвинутым сексуальным техникам, не принимая во внимание, какой он ориентации.

Русская либеральная утопия

Мнения / Аналитика

Нормальным людям необходимо понимание, зачем им нужны все эти реформы, кроме сомнительного удовольствия еще раз пожить в эпоху перемен. Распространенный у нас политический нарциссизм, в том числе массовый, яростно реагирует на критику, а потому изменения допускает лишь как совершенствование идеала. У нас еще осталось смутное ощущение тоннеля в конце света, но уже нет даже того осмысленного драматизма, который отличал идеологию модернизации первого издания, в заготовках к Стратегии-2020 и особенно в проектах «Инсора». Призывы что-то всерьез менять, чтобы жить «еще более лучше», плохо мобилизуют. На серьезные изменения подвигает только разумный алармизм: понимание, что еще немного – и так жить будет нельзя вовсе, не метафорически, а буквально. Все необходимое по этому поводу уже было сказано – не раз и с самого верха. Это тот идеологический – одновременно рациональный и нравственный – импульс, без которого любым изменениям всегда не хватает идей и энергетики. Однако нынешний возврат в будущее упорно не хочет видеть в этом самом будущем императивов элементарного выживания и рисков провала. Дожигателям тоже приятнее думать, будто их перекрашенные руины вечны.

Отдельная проблема – движущая социальная сила изменений. В этом году Общероссийский гражданский форум, проводимый под эгидой Комитета гражданских инициатив, не случайно был посвящен теме «Россия будущего». Это одновременно и сопровождение новых разрабатываемых стратегий – и признание социальной сути модернизации. Уповать на известные варианты модернизации «только сверху» в нашем случае не приходится: у нас другая экономика политики и бюрократии. Поэтому здесь мало сказать, что модернизация для нас есть дело гражданского общества, активации и сборки негосударственных инициатив. Для нас формирование гражданского общества и есть главное дело модернизации – начиная с ее проекта. Только так есть шанс обеспечить хотя бы теоретическую необратимость, когда уже нельзя будет сверху в одночасье все отменить, в очередной раз решив, будто энергетической сверхдержавы на наш век хватит и можно не рисковать.

Гражданское общество и есть тот необходимый фермент, который одновременно и активирует реформы, и стабилизирует социум перед угрозой потрясений. Пока власть видит в нем чужое и угрозу, реальная угроза вызревает в «своих» и «наших». Так и досиживают сначала до холодных гражданских войн, а там и до революций – стараниями своих же бойцов идеологического фронта.

Но как бы там ни было, пока наш экспресс шумно буксует на месте, совершая в идеологии судорожные рывки одновременно вперед и назад. На запасном пути.

Александр Рубцов - руководитель Центра исследований идеологических процессов

Как сделать модернизацию необратимой