В смешном аду Новороссии

На Каннском кинофестивале 9 мая состоялась премьера фильма "Донбасс".

Четыре года назад Сергей Лозница снимал киевский Майдан, а в "Донбассе" рассказывает о том, что произошло на территории, которая революцию отвергла и погрузилась в войну, придуманную в Москве. Российские военнослужащие неумело изображают жителей Горловки, куда-то идут товарные составы с углем, а новые хозяева жизни, "ополченцы", грабят всех подряд – от нищих старушек до местных богатеев.

Персонажи "Донбасса" разыгрывают подлинные сцены из жизни Новороссии, реконструируя сюжеты, которые режиссер нашел в интернете. Вот "ополченцы" демонстративно наказывают своих жалких товарищей, уличенных в краже телефона, а у самих горы награбленной техники… Вот толпа глумится над стариком, заподозренном в сотрудничестве с украинцами... А вот победители гуляют: герой пьесы Гоголя "Женитьба" Иван Павлович Яичница, превратившийся в тщедушного ополченца, заключает брак с видавшей виды гражданкой Новороссии. "Смотришь на это, и как будто то, что происходит, уже кто-то срежиссировал, это обработанный художественный материал. Вот это поразительно. Именно гротескные формы, фарс", – говорил Сергей Лозница в 2015 году, когда начал работать над сценарием “Донбасса".

Это вторая картина Лозницы, в которой появляются персонажи "русского мира". В документальном фильме "День Победы" (2018) "ночные волки" и прочие ура-патриоты с флагами Новороссии и георгиевскими лентами отмечают 9 мая в Берлине.

Снимался "Донбасс" в Кривом Роге, над картиной работала большая международная команда, в том числе россияне, но трудно представить, что фильм выйдет в прокат в России.

Как реагировали жители Кривого Рога на флаги Новороссии на съемочной площадке? На этот и другие вопросы Сергей Лозница рассказывает после каннской премьеры "Донбасса": фильм открыл фестивальную программу "Особый взгляд".

– Сергей, вы работали и с профессиональными репортажами, и с любительскими записями из YouTube и на их основе придумывали, реконструировали сцены. Вот, например, пышная свадьба полевого командира – это знаменитая женитьба Моторолы?

– Нет, это свадьба ополченки по прозвищу Кукла и ополченца БМВ. У них было много таких свадеб. Я взял одну из самых ярких.

– Как вы работали с этим видеоматериалом и как превращали документальные сцены в кино?

– Я был поражен, насколько это видео амбивалентно. С одной стороны, трагедия, с другой стороны – гротеск. Я решил описать ситуацию, в которой все превращается в кошмар, в падение и деструктуризацию, в полное разрушение общества. Выбрал характерные эпизоды и характерные, на мой взгляд, истории, а потом попытался создать структуру, где эти эпизоды связаны друг с другом. У меня есть прекрасный референс – "Призрак свободы" Бунюэля. Там из одного эпизода в другой переходил герой предыдущего эпизода, потом мы его теряли, и новый герой переходил в следующий эпизод. Я выбрал такую форму, а дальше мы делали реконструкцию выбранных мной любительских видеосюжетов с актерами. Что-то я переписывал, поскольку в жизни никто не согласуется с драматургией, которую требует экранное время. Но дух все-таки удалось сохранить.

– Фильм Бунюэля кончается тем, что демонстранты кричит "Долой свободу!". "Донбасс" ведь тоже об этом: и люди отказались от свобод, и свобода отказалась от них.

– Да, это такая трагическая картина, но она трагифарсовая, там есть эпизоды, где нельзя удержаться от смеха.

– Самая смешная сцена – это визит к начальнику (это Захарченко?) вице-президента Фонда мученика Феодосия Херсонского, дамы с огромным жабо, которая, сбиваясь, несет ахинею про мощи святого Чурилы Пленковича, а на самом деле хочет что-то выцыганить. Но она маленький проходимец, а он – большой, и он ее как таракана уничтожает. Замечательная актриса!

Всюду, где идет война, общество исчезает

– Жанна Лубгане из драматического театра в Даугавпилсе. Я уже работал с ней в фильме "Кроткая". А ее партнер в этой сцене – Вадим Дубовский, который у меня снимался в "Кроткой". Он вообще-то водит грузовики по Соединенным Штатам Америки и поет.

– Да, знаменитый "поющий дальнобойщик".

– Я очень хочу, чтобы он стал актером, он потрясающий и харизматичный актер. Но это не Захарченко – это парень, который руководил другой областью. Вся история произошла на самом деле, я только кое-что изменил в финале.

– В другой сцене невозможно не опознать казака Бабая в черной папахе. А вот одного персонажа я не узнал, хотя наверняка есть прототип, – это бравая старуха, ставшая полевым командиром, которая обыскивает и унижает пассажиров автобуса, говоря: "У нас у всех мама больная".

– Это потрясающая актриса Елена Хижная из Киева. А историю рассказал мне фотограф и режиссер-документалист из Днепропетровска Саша Течинский: это произошло с ним и немецким журналистом, которого он сопровождал в поездке на Донбасс. Я ее записал, а потом подумал – было бы здорово, чтобы Саша и сыграл самого себя. Он с радостью приехал, прекрасно сыграл.

– В принципе, не важно, кто прототип – Захарченко или Плотницкий, Моторола или Бабай, они все взаимозаменяемые...

– Это ситуации типологические, они похожи. Я думаю, что всюду на территории, где идет война, начинается такое брожение и хаос, общество практически исчезает. Война похожа в любой культуре, в любой среде, в любом социуме. Ситуация развивается по одним и тем же законам, потому что человек так устроен.

Немецкий журналист и полевой командир

– Вы снимали фильм "Донбасс" в стране, где война продолжается сейчас, в двух шагах от Донбасса. Понятно, что никто на съемочной площадке не может воспринимать войну равнодушно. Как вы работали в Кривом Роге, среди людей, которые так или иначе вовлечены в эту трагическую историю?

Иногда говорили: "Извините, но я сепаратиста не могу играть"

​– Это очень близкое переживание для многих, кто живет там. У нас много непрофессиональных актеров массовых сцен, которых мы нашли в Кривом Роге, около двух тысяч человек снялось в картине. Некоторые иногда говорили: "Извините, но я сепаратиста не могу играть". Я это чувство прекрасно понимаю. Человеку, который живет там и у которого, не дай бог, кто-то погиб, это, конечно, очень больно. В сцене на блокпосту, где мужчин раздевают, чтобы посмотреть, воевал или не воевал, играли ребята, которые так же проходили блокпост. Они избежали худшей участи, им удалось выскочить. Я слышал огромное количество трагических историй. Это довольно болезненный процесс: ты переживаешь и, с другой стороны, должен делать фильм, и это переживание не должно твою работу искажать, нужно стараться все-таки быть объективным, насколько это возможно.

– Изменилось ли ваше понимание донбасского конфликта за время съемок?

– Нет, не изменилось. Я точно так же к этому относился, как и до того, как туда приехал. Я просто там соприкоснулся непосредственно с людьми, которые пережили это – это совершенно другое ощущение. Но что я думал об этом до того, то и продолжаю думать сейчас.

– Немецкий журналист ищет командира, ищет того, кто все это затеял. А все кивают друг на друга. Мы понимаем, что командир на самом деле из России, там эти люди тоже присутствуют, но отказываются себя называть, говорят, что они из Горловки…

Это просто грабеж, который прикрыт красивыми словами, жестами, флагами

​– Это все похоже на маскарад, где маской пытаются прикрыть то, что всем давно известно. Но в эту игру по какой-то причине продолжают играть. А зачем это нужно? Ведь все всё прекрасно понимают, но вместе с тем для зрителей и читателей они продолжают играть этот спектакль. Такой феномен странный. Ведь до сих пор всё не названо так, как должно быть названо. Какая-то недоговоренность присутствует.

– И суть этого процесса – перераспределение тех немногих богатств, которые остались у этих людей. У бизнесмена отбирают джип, у старушки кусок сала, при этом что-то говоря о борьбе с фашизмом. И едут, и едут вагоны с углем куда-то.

– Это грабеж, это просто грабеж, который прикрыт красивыми словами, жестами, флагами. Суть – это коррупция и грабеж, больше ничего, ну еще власть, что в общем-то имеет отношение к перераспределению благ, больше ни к чему.

– Фильм называется "Донбасс", но он не только об этой территории. Такой Донбасс можно устроить где угодно. Недавно прошла премьера вашей документальной ленты "День Победы", снятой в Берлине. В Трептов-парке тоже ведь можно устроить Донбасс. Это общая история, эти два фильма связаны.

– Безусловно, связаны между собою – персонажами во всяком случае.

– А персонажи существуют в русской литературе. Ваш герой, которого зовут Иван Павлович Яичница, он из пьесы Гоголя "Женитьба", вдруг оказался в Донецке. А на улице появляется Достоевский…

– Да. Появляется персонаж, который идет против течения, в сердцах плюнул в сторону. Это тот же самый Яичница, только ему бороду приклеили. Шутка скрытая, она неочевидная, но кто знает – увидит.

Толпа глумится над человеком, которого обвинили в сотрудничестве с Киевом

– Достоевский выходит из толпы, которая ведет на расправу человека, заподозренного в том, что он работал на украинцев. Фактически это евангельская сцена – поругание Христа.

Постепенно начинается с шуток, с селфи, с курения в лицо, с обзываний, а потом переходит к расправе

​– Да, но я бы не проводил такой прямой аналогии. Эта история произошла в городе Зугрэс. Я записал сцену в сценарии – последовательность действий, диалоги, драматическое развитие – по любительской видеозаписи. Потом разыграл ее с актерами. А видео снимал какой-то парень, который смеялся, глумился, советы давал. Оно меня поразило: насколько можно так потерять лицо человеческое. Это напоминает акцию Марины Абрамович, когда люди почувствовали, что они безнаказанны, вправе делать с ее телом, что им заблагорассудится, и до чего это дошло. Так постепенно начинается – с шуток, с селфи, с курения в лицо, с обзываний, а потом переходит к расправе. Это одна из кульминационных точек в картине: к чему все может привести, как это все может завершиться, развиваясь таким образом. Вся эта ложь, вся эта коррупция в широком смысле и этот распад приводят к такой катастрофе, к кошмару.

– И сразу за этой сценой следует свадьба. Постоянно меняется жанр – от трагедии к фарсу и обратно.

– Да, контрастный душ. Мне кажется, что должно быть именно так. Там совсем другая интонация, другая эмоция, другое чувство вызывает у зрителя. И потом опять контрастный душ... Не будем рассказывать.

– И прямо на свадьбе напоминают о том, что происходило, показывают в телефоне глумление над несчастным стариком.

– Как это может сосуществовать? Поразительная вещь.

Сергей Лозница

– Меня спрашивают ваши поклонники, когда покажут фильм в России. Я им отвечаю, что не могу представить эту картину на российском экране хотя бы потому, что ваши герои говорят на том языке, на котором они говорят, а сейчас это в России запрещено Роскомнадзором. Кроме того, мы знаем, что приходят бешеные люди в кинотеатр, как это было на "Артдокфесте", и обливают экран какой-нибудь дрянью. Такие фильмы не показывают в России по многим причинам…

Что касается Роскомнадзора, я просто игнорирую подобные ограничения

​– Не знаю, поживем – увидим. Мне интересно, как фильм будет воспринят. Потому что одно дело – что я об этом думаю, а другое дело – как это воспримут люди, которые смотрят на это по-своему. Я старался не занимать ничью сторону. Точнее так: я на стороне людей, человека. Я говорю о том или показываю то, что меня возмущает, поражает, тем не менее, я не хочу диктовать свою позицию зрителю, не хочу отнимать у него право на собственное суждение. Этому правилу я следую во всех картинах. А что касается Роскомнадзора, я просто игнорирую подобные ограничения, поскольку люди говорят так, как они говорят. Роскомнадзор попробовал что-то сделать с Telegram, по-моему, ему не очень удалось. Сложно запретить язык, его невозможно запретить – это все равно что свежий воздух запрещать.

– Но они упрямо пытаются это сделать.

– Это невозможно. В конце концов, люди все увидят по интернету.

– Вы сказали, что вы на стороне людей. Я думал, есть ли не злодеи в вашем фильме? Те люди, которые едут в автобусе? И еще мать, которая отказывается выходить из укрытия…

– Да. Ей стыдно за дочь, которая, видимо, живет с состоятельным правителем этой территории. И другим людям тоже стыдно. Есть там люди, если приглядеться, но в основном, конечно, илоты.

– Этот распад, эта дезинтеграция, о которой вы говорите, когда-нибудь закончится или всё совершенно безнадежно?

– По большому счету это безнадежно, поскольку единственное, что может остановить, – это воспитание, образование, то, чем меньше всего занимаются. Дело не в экономике, а в состоянии сознания. Оно, к сожалению, не очень радует. Что читают люди, которые принимают решения? Ничего не читают. Что для них является приоритетом, что они уважают, что презирают? К сожалению, этим никто не занимается, чем дальше, тем более дикие, необразованные, невоспитанные люди. Это может остановить семья, школа, культура.

– Гоголь и Достоевский.

– Гоголь, Достоевский, Толстой и все остальные.

– Они ведь сами появились из русской литературы, которую не прочитали. Придуманы этими писателями, но не знают, что они уже описаны.

– Например, обэриуты, Хармс. Я читал доносы из Смоленского архива, нашел такую книжку издательства "Ардис": они перепечатали с комментариями доносы, которые люди писали в 1929–30 годах в отделения милиции. Эти документы вывезли немцы, когда оккупировали Смоленск, потом это оказалось в Гуверовском архиве. Там язык Хармса. Людям для того, чтобы измениться или что-то сделать с собой, необходимо прочитать и над этим подумать, а никто не читает. Потрясающий писатель Лесков, не читанный в России никогда. Или Тургенев – не понятый, а там очень важные вещи.

– Как украинское государство участвовало в подготовке фильма? И как к вам относились чиновники в Кривом Роге?

– Государственный фонд поддержки кино, который возглавляет Филипп Ильенко, поддержал фильм, огромное им спасибо. Сейчас в Украине 30–40 картин в год выходит игровых, уже три-четыре года фильмы финансируются. Есть потрясающие актеры в Украине, великолепные команды профессионалов, рабочие-постановщики великолепные, ребята-осветители потрясающие. Остальная часть финансирования из Германии, Румынии, Нидерландов и Франции. У меня замечательная международная команда, на площадке звучало десять языков. Рабочий язык – английский. Я всегда так работаю. Это прекрасно, когда в картине объединяется опыт и талант блестящих профессионалов из разных культур.

С чиновниками в Кривом Роге никаких проблем не было, удалось всем объяснить, что мы делаем, насколько это важно. Общество ветеранов АТО нам помогало, администрация местная тоже помогала, милиция. У нас есть сцены, где носят колорадские ленточки, где вывешивать нужно было флаг "Новороссии". Украинский копродюсер опасался, что жители города будут как-то возмущаться, препятствовать съемкам, но нет, ничего такого не было. Вообще украинцы народ очень артистичный, как итальянцы или французы, можно снимать многих, не объясняя, что необходимо делать, все прекрасно сами понимают. В некоторых сценах непрофессиональные ребята лучше играли, чем заслуженные артисты. Многие сцены очень сложные, мы репетировали долго, было два месяца репетиций. Самая сложная сцена – избиение, много пластов, много уровней, много актеров, необходимо все это поставить. Вот это очень интересно: как сделать так, чтобы я как зритель оказался внутри события, которое практически документально разворачивается перед моими глазами.

– Что вы, автор картины "Майдан", думаете о том, что произошло в Украине за эти четыре года?

Украина как была другой по отношению к России, так она и остается другой

​– У меня никогда не было больших иллюзий, так что мое отношение к произошедшему нисколько не изменилось. Украина как была другой по отношению к России, так она и остается другой. А изменения, движение в сторону, условно говоря, Запада – длительный процесс, это не одно поколение. Сразу ничего не будет, но какие-то изменения есть, я это почувствовал. Это очень долгий путь. Ожидать чего-то от новой власти, от людей, которые изменили риторику, но остались в какой-то степени прежними, я думаю – иллюзия.

– Сторонников "Новороссии" встречали там?

– Встречал. Но многие поняли, что это такое. Существование этого анклава многих протрезвило. Стало ясно, что никакого развития невозможно в таких условиях. Никто не хотел бы своей территории подобного прозябания. Как бы кто ни относился сейчас к нынешней украинской власти, повторить путь Донецка и Луганска никто не хочет.