«Советское искусство было ради чего-то — а тут волк гонится за зайцем. Никто не хотел за это браться»

Автор «Ну, погоди!» Александр Курляндский — о смерти Сталина, «Маше и Медведе» и пенсионной реформе

В 2018 году исполнилось 50 лет с момента выхода на экраны сериала «Ну, погоди!», который стал одним из самых популярных советских мультфильмов. Настоящая слава к истории о добропорядочном зайце и волке-неудачнике пришла как раз на Новый год — одну из серий показали в «Голубом огоньке» в ночь на 1 января 1969 года; дальнейшее — история. Сценарист «Ну, погоди!», «Возвращения блудного попугая» и еще десятков мультфильмов Александр Курляндский рассказал спецкору «Медузы» Саше Сулим, как его спас Карибский кризис, почему он выбирал таких героев и как он относится к Навальному.

«Многие мои друзья дослужились до полковников, а из меня так ничего и не вышло»

— Расскажите, в какой среде вы росли? Кто вас окружал?

— С чего начнем, с пеленок или немножко позже?

— Можно немножко позже.

— Пеленки пропускаем, школу пропускаем, институт.

— Давайте со школы.

— Школа как школа. Правда, мы тогда учились без девочек. Девочки появились, когда я учился в 10-м классе, — видимо, тогда демократия началась. Это был 1955 год. И это было так странно — я их, конечно, видел на улице и во дворе, а тут они пришли в фартучках. Помню, смотрел на них и думал: «Как интересно!»

— Я читала, что в пятом классе вы издавали рукописный журнал «Клизма» с карикатурами на учителей, и подумала, что это вы на девочек хотели впечатление произвести…

— А их не было! В школе я острил, шутил, был одним из самых остроумных, а может быть, и самый остроумный. Тогда я мечтал о космосе, о звездах далеких, о планетах. А потом отец мне популярно объяснил, что туда не попадешь.

— Что он вам сказал?

— Тогда в институты, связанные с космосом, был огромный конкурс. По математике и физике у меня всегда были очень хорошие оценки. Я читал фантастические книжки: «Аэлита», «Гиперболоид инженера Гарина» — отец мой был книголюб, у него была хорошая библиотека. Я тоже собирал книги, стоял в очередях, ждал, пока завезут что-то интересное. А потом мне объяснили, что это не моя судьба. Что я могу пойти только в строительный институт, куда я и поступил.

— А родители кем работали?

— Они были инженерами, но не с высшим образованием, а с техническим. В строительном институте учиться мне было легко: сопромат я щелкал, строительную геометрию тоже. Но главное — там я познакомился с Аркадием Хайтом. Он шутил, веселился все время, вскоре мы стали вместе писать капустники — так началось наше с ним совместное творчество.

— Родители тоже были творческими людьми?

— Отец у меня был веселый человек, но он ничего не писал. Зато он был душа компании, его все любили, а он любил маму мою. Это была очень крепкая семья, гостеприимная — у нас постоянно жили какие-то родственники.

— Вы в отдельной квартире жили?

— Мы жили в переулке вблизи Покровки — тогда это была улица Чернышевского. Там стояло несколько домов с дворами-колодцами, а в них был небольшой флигелек, где, как говорили родители, в дореволюционные времена жила всякая обслуга. Еще в довоенные годы отец с товарищем провели отопление и обустроили там две жилые комнаты. Там ни ванны не было, ни душа. И мы жили там с дедушкой, с бабушкой и моей младшей сестрой, которая сейчас живет в Америке.

— А кто жил рядом с вами? С кем вы во дворе играли?

— У нас была хорошая компания, мы играли в хоккей, клюшки сами делали — палки перевязывали. На велосипеде кругами катались. Никогда не забуду, как я получил свой первый в жизни велосипед. Я увидел из окна нашей квартиры, что отец несет подростковый велосипед. У меня тогда настоящая истерика случилась — от счастья.

Я с него не слезал все дальнейшие школьные годы. Летом, когда мы снимали дачу, я ездил по лесам. Задом наперед научился ездить, вообще я был спортивным мальчиком. В футбол гонял — получил первый разряд по футболу.

— Гости в ваш дом часто приходили?

— Очень часто — и гости, и родственники. Тогда все было по-другому: и дружба была по-другому, и родственники были по-другому.

— О политике говорили в семье?

— Наверное, говорили, но меня оберегали от этого. Никогда не забуду, как отец с приятелем слушали «Голос Америки» — ставили приемник и слушали вдвоем. Да и я слушал, хотя в Москве радиостанцию постоянно глушили.

— Страсть к письму у вас еще в школе появилась?

— От папы. Он был очень остроумным человеком. Он говорил мне: «Я всегда шутил бесплатно, а Сашка еще за это деньги получает» — это была его любимая присказка. Сначала родители были жутко против того, чтобы я этим всерьез занимался. А потом — спустя два года после окончания института — меня забрали в армию. В то время я работал мастером на стройке.

Это было в 1962 году. Меня вызвали в военкомат, я прошел медкомиссию, и все. Оказалось, тогда проводился тайный призыв: не хватало офицеров с высшим образованием, чтобы строить ракеты. Так я попал в число призванных, стал офицером, строил секретные объекты.

— С чем они были связаны?

— Не могу сказать — это секрет. (Смеется.) Сначала я был в штабе, приучался к офицерской жизни. А потом ездил в брянские леса, следил за строительством площадок для запуска ракет. Это огромный кусок моей жизни, очень большой.

— Большой в каком смысле?

— Большой по времени, по впечатлениям, по друзьям. До сих пор дружу с теми, с кем служили вместе в те годы. Многие мои друзья дослужились до полковников, а из меня так ничего и не вышло.

— А какое главное ваше воспоминание о том времени?

— Наверное, то, что мне удалось выскользнуть, выйти из этой истории — когда после Карибского кризиса начались сокращения. Я думал, что после того, как отработаю три года на стройке (по распределению), мы с Аркадием наконец уйдем на вольные хлеба и займемся творчеством. Еще студентами мы стали выступать на всяких посиделках, участвовать в творческих вечерах, читали свои рассказы, печатались.

— Сегодня, если успешного автора на взлете карьеры заберут в армию, то наверстать потерянное время ему будет очень трудно. Тогда не так было?

— Это был сильнейший удар. Но Аркадий приезжал ко мне каждый выходные, я делал ему специальный пропуск, и мы погружались с ним в наши творческие дела, что-то придумывали. Это был кайф. Но я понимал — до того, как мне удалось оттуда улизнуть, — что вся моя дальнейшая жизнь поломана.

Восстановилась она только благодаря Карибскому кризису. Иначе я оттуда никогда не выскользнул бы.

— А если бы кризис разрешился иначе, вам бы пришлось остаться там навсегда?

— Для меня это была трагедия. Но думаю, что даже если бы я остался служить, то всю эту писанину не бросил. Это была моя личная потребность, я понимал, что должен марать бумагу.

«Смерть Сталина все воспринимали так — бога не стало»

— С каким чувством вы вернулись из армии?

— Надо было утвердиться. Тогда образовалась целая плеяда молодых и талантливых ребят — это Аркадий Арканов, Григорий Горин, Марк Розовский, Виктор Славкин, Эдуард Успенский. Мы все были примерно одного возраста и пришли на смену старой плеяде юмористов-сатириков. У них была одна концепция — а мы были уже совсем другими. Они писали свои рассказы по принципу: у нас все хорошо, а если мы избавимся от бюрократов и взяточников, то у нас вообще все будет класс. Мы же прятали социальный подтекст на второй план, а на первом у нас всегда была какая-то комедийная история или ситуация.

По тем временам у нас были очень хорошие юмористические и сатирические рассказы. Они печатались в [отделе сатиры и юмора] «Юности», который сначала возглавлял Арканов, потом Розовский, а потом Витя Славкин; в «Неделе», а потом стали одними из ведущих авторов «Литературной газеты». Помню, как Миша Жванецкий был совершенно ошарашен нашим с Аркадием рассказом «Шестое чувство». Мы были одними из самых-самых-самых — в шестерке, семерке или десятке лучших.

— Вы упомянули, что выступали со своими рассказами, а что это были за выступления?

— В основном мы выступали в творческих домах: Дом писателей, Дом киноработника, ЦДИ, — там мы читали свои произведения, всегда собирался полный зал.

Но это не было нашим основным занятием. Мы много писали для эстрады, чтобы себя прокормить, чтобы какие-то деньги получить. Вы, наверное, спросите, на что мы жили?

— Вопрос хороший!

— Мы писали, нам это было в радость. Первые свои литературные деньги мы получили после того, как нам позвонил Розовский и попросил написать что-нибудь для «Веселого спутника», где он тогда работал редактором. Хохоча и смеясь, мы за два часа написали две миниатюры. Через месяц он позвонил нам и говорит: «А вы деньги получили?» А мы не понимали, как за это удовольствие можно еще и деньги получать. Это было еще до армии, я тогда работал на стройке. За одну миниатюру мы получили по 30 рублей. А на стройке я получал 90 рублей в месяц. Я тогда подумал: «Надо три такие каждый месяц написать и не работать».

— Как сложился ваш тандем с Аркадием Хайтом? Как так получилось, что в начале карьеры вы практически все писали с ним в соавторстве?

— У нас была очень крепкая дружба — и полное творческое взаимопонимание. У нас было такое правило: проходит то, что нравится обоим, — поэтому мы с ним никогда не ссорились.

— Вы как-то распределяли между собой роли?

— Нет. Один шутил, второй дополнял или говорил: «Это не пойдет», вместе разрабатывали сюжет. Это ведь целая технология. Мы так работали и в коротком жанре, и «Ну, погоди!» так же придумывали. Были дни, когда ничего не шло, и не один такой день у нас был. Но это было хорошо.

— А кто вас в те годы окружал?

— У меня был близкий друг Витя Славкин; с Эдиком Успенским мы дружили и многое вместе написали, он ведь вначале тоже был в «Ну, погоди!», а потом у него родилась дочь — и он вышел из нашей команды; с Феликсом Камовым — с ним мы до сих пор общаемся, когда он приезжает в Россию из Израиля или я там оказываюсь по разным причинам. С Гришей Гориным мы приятельствовали. Это была группа единомышленников — мы одинаково смотрели на все, что происходит.

— Что вы имеете в виду?

— Мы одинаково понимали, что это все не то. Мы выросли в среде, в которой считалось, что Владимир Ильич Ленин — хороший, а все остальные — плохие. И на переосмысление этого тезиса ушел не день, не месяц, а годы.

Я слышал голос Сталина по радио. Помню, что он меня совершенно ошарашил: я думал, что он мощный, а оказалось, что у него какой-то голосочек — еле-еле, такой неэмоциональный, какой-то тусклый голосок.

Мы многое понимали, но в институтские годы еще считали, что строй у нас правильный, только почему-то все не так складывается. Потом уже пришло понимание того, что виноваты во всем не только Ленин и Сталин.

— Похороны Сталина вы помните?

— Помню. И то, что я сижу сейчас перед вами, это большое мое счастье. Я пошел тогда на Трубную площадь, но из-за оцепления не смог пройти к Колонному залу. Потом уже я узнал о давке и многочисленных жертвах.

Помню, как я на улице Чернышевского, которая вся была запружена народом, по громкоговорителям передавали репортаж с похорон Сталина. Выступал Берия, Хрущев, по-моему, Булганин — и вся толпа стояла и слушала.

Смерть Сталина все воспринимали так — бога не стало; не понимали, как мы будем жить дальше, ведь все сходилось на Иосифе Виссарионовиче.

— А реакцию ваших родителей на его смерть вы помните?

— Мы тогда жили уже в Лялином переулке. Помню, у нас в коридоре висел черный приемник и родители стояли возле него и слушали. Дедушка сказал: «Газлуным», — в переводе с идиша это значит «разбойник». О своем отношении к нему они никогда не говорили, но все понимали.

— Вашу семью коснулись репрессии?

— Слава богу, нет. Только каких-то совсем дальних родственников.

— Вы никогда не думали о репатриации в Израиль?

— Нет. Но в 1977 году Феликс Камов — близкий друг и соавтор — уехал в Израиль. Помню, как мы его провожали, а за ним и за нами следили, когда мы в Шереметьево приехали. Когда он улетел, нам казалось, что мы простились навсегда. Мы даже не мечтали, что он сможет снова приехать в страну и что мы сами сможем к нему ездить. Через эту таможенную границу люди уходили как бы навсегда.

Но я понимал: то, чем я занимаюсь, вряд ли будет интересно там. Да я и не транспортабельный в этом смысле человек. Мне и в сталинские годы нравилось ходить по улицам, сидеть в кафешке, смотреть на людей. И сейчас, объездив много стран, побывав и в Америке, и в Корее, и много где еще, я понял, что это не мое.

«„Ну, погоди!“ для взрослых у меня не было»

— С чего началась работа над «Ну, погоди!»?

— На студию «Союзмультфильм» нас привел Эдик Успенский, с которым мы уже дружили и что-то писали в разном сочетании — там то Хайт с ним писал, то я, то мы втроем что-то придумывали.

Он первый попал на студию, а потом и нас туда привел. Руководство студии знало нас как юмористов, веселых эстрадников и попросило сделать что-то смешное. Мы тогда и придумали этого волка и зайца и их приключения.

Сначала это были трехминутные сюжеты в журнале «Веселая карусель», когда их увидел директор студии Михаил Вальков, то понял, что за этим будущее, и предложил нам делать большие отдельные фильмы.

Мы придумали три сюжета и стали искать режиссера. Но в те годы все наше искусство было для чего-то, почему-то и ради чего-то — а тут волк гонится за зайцем. Никто не хотел за это браться. И только Котеночкин сказал: «А в этом что-то есть».

Конечно, мы не думали, что это станет таким популярным. Мы были одержимы тогда польской и югославской анимацией. Нам казалось, что все должно быть поумнее, поизящнее. Но именно наш стиль стал понятным и смешным для всего нашего народа.

— А насколько точно директор «Союзмультфильма» формулировал вашу задачу?

— «Придумайте что-то смешное для детей».

— Как тогда появились именно эти два героя? Почему именно погоня?

— Жанр погони дает возможность насытить мультфильм большим количеством трюков. Один гонится за другим, попадает в какие-то смешные ситуации. Это потом уже у меня появились мультфильмы и умные, и серьезные, и лирические. У меня вообще порядка тридцати мультфильмов, за которые я как автор получал разные премии.

А с «Ну, погоди!» мы так размышляли: раз понравились наши герои, значит, надо в этом жанре и работать. Волк — глупый, заяц — умный. Мы вообще искали, кто за кем у нас будет гнаться, перебирали разные возможности. Среди вариантов были, например, лисица и петух, но в итоге пришли к этой паре — наиболее понятной и характерной для русских сказок.

Заяц — он такой хорошенький, а волк у нас нестрашный. Это, кстати, было нашим изобретением — мы сделали его неудачником. На этом строятся все комедийные трюки — он оказывается в глупом положении. Но что у этого мультфильма будет такая всенародная любовь, мы и подумать не могли.

— А когда и как вы поняли, что эта всенародная любовь есть?

— Думаю, где-то после третьей серии. Как раз Новый год был, и в праздничном «Голубом огоньке» показали отрывок из новой серии «Ну, погоди!». А «Голубой огонек» тогда вся страна смотрела. В тот вечер я буквально не мог отойти от телефона — мне человек 50 позвонили, друзья, родственники, все поздравляли. Такая популярность была. А потом я узнал, что фильм был продан за границу. Я даже сходил в Совэкспортфильм, чтобы узнать, сколько стран его купили, — оказалось, что отдельные серии в 100 с лишним стран были проданы.

Нам тогда еще предложили делать «Ну, погоди!» совместно с болгарами. Мы уже и сюжет придумали. Когда-то у Киевского вокзала стояли огромные болгарские рефрижераторы, в которых в СССР привозили фрукты. По сюжету волк гонится там за зайцем, и заяц прячется в этот рефрижератор, волк забегает за ним — и дверца захлопывается. Открывается она только уже в Болгарии — и начинаются приключения. Мы даже поехали в Болгарию, чтобы обсудить это с их киностудией, но у нас не сложились отношения с их директором, и все отменилось.

— С цензурой вы сталкивались?

— Цензуры особой не было. Только когда Феликс Камов уехал за границу, мультфильм закрыли. Я часто рассказывал эту историю. Из уже вышедших серий сняли титр с авторами, нельзя было говорить, что один из авторов уехал.

Спустя примерно год Анатолий Папанов пошел получать какое-то звание, а [председатель Президиума Верховного совета СССР] Николай Подгорный спросил у него: «А почему „Ну, погоди!“ не выходит?» Тот ему объяснил, что один из авторов уехал в Израиль. Тогда Подгорный ему и говорит: «Вы учтите, что этот мультфильм нравится мне, моим детям и моим товарищам (показывая вверх) тоже». После этого и титры восстановили, и мы продолжили работать.

— Можно ли сказать, что успех «Ну, погоди!» повлиял на ваше решение заняться книгами для детей и сценариями мультфильмов?

— Может быть, в какой-то степени. С Аркадием мы начинали как взрослые сатирики. Очень не люблю это слово: кажется, что сатирик — это тот, кого сажают, которого не печатают.

В общем, мы не мыслили себя как детские авторы или сценаристы детских мультфильмов, и, наверное, «Ну, погоди!» сыграло свою роль. Эдик Успенский ушел в детский жанр, я с ним написал несколько пьес, у нас есть совместная книга.

С Аркадием мы однажды писали кремлевскую елку, на которой впервые появлялись роботы и Змей Горыныч. Помню, как из Дворца съездов выносили ковер, я очень удивился, а мне сказали, что дети писались во время представления — так им было и смешно, и страшно.

Но вообще детский жанр, да и вообще все — за малым исключением — это все ремесло. Талантливое ремесло.

— Вы имеете в виду то, что литература для детей — это вроде как не настоящее искусство?

— Я не говорю о литературных произведениях сейчас — я говорю о мультфильмах, о произведениях для эстрады. Если взять мои детские повести, то они отчасти ремесленные, но и что-то другое туда вкладывается.

Конечно, в каждом произведении есть что-то твое. Но существуют ремесленные законы, которым ты должен следовать: определенная драматургия, чтобы зрителю было интересно смотреть, концовка неожиданная. Другое дело, когда ты пишешь что-то свое, ты, конечно, хочешь, чтобы зрителю было интересно, но форму можешь выбирать уже более свободно. Очень трудно про это говорить.

— Почему?

— Есть какие-то литературные произведения, в которых ты излагаешь свои сокровенные взгляды, выражаешь отношение к тому, что происходит вокруг тебя, при этом, конечно, это должно быть талантливо изложено, сделано по законам литературы и так далее. Но есть произведения, в которых волк просто гонится за зайцем.

— Работа над «Ну, погоди!» стала для вас неким компромиссом с самим собой?

— Нет, но это была ремесленная работа, которую просто надо было сделать хорошо. Раз уж мы юмористы, значит, то, что мы делаем, должно быть смешно. Раз люди смеялись, значит, мы справились со своей задачей.

— Не было обидно, что известность вам принесли именно ваши «ремесленные» работы?

— Ну нет. Мы всегда относились к этому с юмором.

— Почему и в какой момент вы перестали работать с Аркадием Хайтом?

— Это было в 70-е годы. После сказочного дружеского замечательного периода совместного творчества каждый почувствовал, что должен идти другой дорогой. Аркадию, как я думаю, больше нравилась эстрада, а меня в другую сторону потянуло. Хотя работа над «Ну, погоди!» еще шла и мы регулярно с ним общались и встречались, каждый начал делать свое дело.

Аркадий стал популярным — работал с Хазановым. А я писал повести — у меня еще полно неопубликованных вещей, две книги я издал за свой счет.

Я никогда не думал, что меня будут знать как детского автора благодаря «Ну, погоди!» или благодаря истории про попугая Кешу — про него кроме мультфильмов я написал три повести, которые были очень популярны. Я всегда любил детский жанр, но не могу сказать, что он мой самый любимый.

— А какой самый любимый?

— Я почти закончил взрослую пьесу. Только сейчас все изменилось — сейчас пишущего человека оценивают по западным критериям. В детском жанре — пожалуйста, предлагай. Но «Ну, погоди!» для взрослых у меня не было, поэтому в этой сфере я не авторитет.

— Ваш разрыв с Хайтом был болезненным?

— Да, но именно в смысле творчества. Одно дело, когда напротив тебя сидит товарищ и вы вместе придумываете, а другое — когда ты один. Нашу ситуацию можно сравнить с разводом.

«Всю воинственность осуществляет мой литературный секретарь»

—«Союзмультфильм» предлагает вам снимать продолжение «Ну, погоди!» или Кеши?

— У меня есть полнометражный сценарий о приключениях попугая Кеши, предыдущему руководству студии он нравился. Новое руководство вроде бы тоже хочет его запустить в производство и заключить со мной договор.

Кроме этого, они хотели сделать несколько 10-минутных фильмов про Кешу. Ко мне приезжала директор «Союзмультфильма», сказала, что они хотят назначить меня художественным руководителем. Но когда я прочитал сценарные заявки новых серий, то отказался.

— Почему?

— Героя перенесли в новую для него ситуацию, в новое время, и за всем этим потерялся характер персонажа, в советском мультфильме он проявлял себя в отдельных репликах — из них и складывался его юмористический характер.

В фильме должна быть драматургия, зритель должен гадать, а что будет дальше, — это все профессия, которой надо владеть. Когда я прочитал заявки, то понял, что ничего этого там нет, и отказался быть художественным руководителем сериала.

Разговор о полнометражном фильме еще ведется. Но мой литературный секретарь — она занимается юридическими вопросами, связанными с моими работами, уже 20 лет — сейчас в больнице, поэтому переговоры пока приостановились.

— А сериал они будут делать без вас?

— Я не знаю. Не так давно они вывезли меня на новую союзмультфильмовскую студию, показали все. Но меня эта ситуация уже не так волнует.

— Примерно год назад произошел конфликт «Союзмультфильма» и Эдуарда Успенского.

— Я знаю эту ситуацию.

— Кому, по-вашему, принадлежат права на ваших персонажей? Есть ли у студии право снимать сериал о Кеше без вашего согласия?

— Без моего согласия делать они ничего не могут — юридически я обладаю правами на этого персонажа. Хотя и эти права очень сильно запутаны — у нас нет четких законов, которые бы это регулировали.

— Эдуард Успенский был очень воинственно настроен.

— Я знаю все это.

— Вы не так воинственны?

— Всю воинственность осуществляет мой литературный секретарь.

— Если бы сценарий сериала был бы лучше, вам бы хотелось в этом поучаствовать?

— Нет. Сделать большой фильм интересно, а сериал — не думаю. Не знаю, собираются ли они их делать. Если собираются, то будет большой юридический скандал.

Не думаю, что я клюну на какие-то деньги. А как может разрешиться этот спор в нашей замечательной и юридически грамотной стране, я не знаю.

— А с Эдуардом Успенским вы это обсуждали?

— Нет, мы не обсуждали это с ним. С Эдиком у нас уже давно не было никаких творческий взаимоотношений. Последний раз он был у меня в гостях три года назад. Его смерть для меня — большая потеря, я часто его вспоминаю.

— Он был для вас кем-то вроде старшего товарища?

— Нет — вровень. Какой старший товарищ?

— Вы говорили, что это он привел вас на «Союзмультфильм».

— В смысле творчества, в смысле достигнутого, конечно. Он — детский писатель. А я — по необходимости. Я не считаю себя таким же детским писателем, как Эдик. Он — замечательный писатель, а для меня это ремесло. Я писал сценарии, книжки, но детским писателем уровня Эдуарда Успенского я себя не считаю.

— Вы следите за современной анимацией?

— Очень мало.

— Неинтересно?

— Из современного мне нравится «Маша и Медведь» — персонажи смешные, ритм хороший. Я часто привожу его в пример. Но вообще я не очень слежу, нельзя меня назвать знатоком.

— Вы каждый день пишете?

— Я стараюсь — жизнь приучила к этому. Но не всегда получается каждый день работать. Мне очень хотелось бы закончить пьесу, еще кое-что. Я стараюсь.

— Вам интересно наблюдать за тем, что происходит сегодня в стране?

— Хотите расскажу, из чего состоит мой день? Я встаю около семи, включаю маленький приемничек — чтобы никого не будить. «Никого» — это моя жена, Киська (кошка) только и ждет моего пробуждения: когда я делаю зарядку, она ходит вокруг меня и ждет, когда я ее буду кормить. Я слушаю «Эхо Москвы» и «Коммерсант-FM». Вечером около 12, когда все домашние спят, я еще включаю передачу Доренко на радио «Говорит Москва». Хотя он и такой-сякой, но иногда в этом бесконечном фривольном разговоре у него можно найти интересные вещи. Как мне кажется, я знаю все, что происходит, в сегодняшней жизни. Меня многое бесит, многое волнует.

— А что вас бесит?

— Ну, все.

— Пенсионная реформа бесит?

— Я в это дело не очень вник, хотя и слушал разные стороны. Но я знаю одно: каждый раз, когда я захожу в «Пятерочку» возле дома, я вижу, как женщины преклонного возраста считают монетки… Сам я в другом положении и каждую копеечку не считаю, но я вижу, как живут люди, и мне больно на это смотреть. И судя по всему, впереди нас не ждет ничего хорошего.

Телевизор я если и смотрю, то в основном фильмы: или комедию, чтобы отвлечься, или какой-нибудь видовой фильм, или о путешествиях. Иногда смотрю новости на РБК.

— А к Навальному как вы относитесь?

— Положительно. Я восхищен его мужеством — столько вытерпеть, обладать такой силой, одно это вызывает глубочайшее уважение. Не знаю, смог ли бы он быть руководителем, но его сила вызывает восхищение.

— Как вы считаете, вы смогли реализоваться в жизни?

— Когда я что-то сочиняю и вдруг из меня выпрыгивает что-то, я думаю: «Ай да Пушкин, ай да молодец!» (Смеется.)

Я понимаю, что есть пределы моих способностей. Когда-то я предполагал, что я больше, чем я есть, но сейчас отношусь к своим способностям более реалистично. Они соразмерны тому, что я достиг.

— А когда вы это осознали?

— Вчера. А может быть, сегодня. (Смеется.)

— Чего вы боитесь?

— Я очень впечатлительный. Меня пугают болезни друзей, близких. Я всегда очень переживаю и часто преувеличиваю опасность. Возможно, я не очень устойчив эмоционально. Хотелось бы быть покрепче.

— Вам удалось найти какое-то внутреннее убежище, чтобы справляться с потерями?

— Простите за банальность, но самое лучшее лекарство — это когда я что-то придумываю, чего-то творю, тогда я отключаюсь от всего и нахожусь в мире своего произведения. Не всегда удается переключиться таким способом, но когда я нахожусь в этом процессе — это для меня самое лучшее лекарство.

Саша Сулим