Лев Симкин: Собибор / Послесловие

Лев Симкин Jacques Lahitte

Издательство CORPUS выпустило книгу Льва Симкина «Собибор / Послесловие». В основу ее была положена дополненная и переработанная книга «Полтора часа возмездия» (2013), вызвавшая широкий резонанс. В ней Львом Симкиным впервые была рассказана биография Александра Печерского — советского офицера, возглавившего восстание в нацистском лагере смерти Собибор, предназначенном для “окончательного решения еврейского вопроса”. История героя основана на собранных автором документах и воспоминаниях друзей и родных. Однако многое потребовало уточнения: за минувшие пять лет обнародованы новые материалы из Центрального архива Минобороны, к тому же о Печерском возникли новые мифы.

Подвиг организатора восстания в Собиборе ныне хорошо известен. В книге повествование о нем дополнено основанными на рассекреченных материалах судебных процессов рассказами о “рядовых солдатах геноцида” — бывших советских гражданах, служивших охранниками лагеря смерти. К тому же развернут широкий контекст советской действительности, в котором проходила послевоенная жизнь Печерского и видоизменялось официальное отношение к подвигу узников Собибора.

С разрешения издательства публикуем фрагмент новой книги.

Кратковременная слава

После полутора десятилетий молчания о Собиборе рассказала ростовская газета “Комсомолец” (18 сентября 1960 года), а спустя год с небольшим — “Комсомольская правда” (12 января 1962 года). Печерскому стали писать письма из разных уголков страны, и главное — откликнулись выжившие узники Собибора. Первым дал знать о себе Семен Розенфельд, живший в городе Гайворон Кировоградской области и ничего не знавший о судьбе Печерского.

Александр Печерский

“Здравствуй, Саша! Извините, что я к Вам обращаюсь просто Саша. Может быть, Вы меня забыли. У Вас были свои друзья, у меня были свои друзья. Но я почему-то Вас не забыл. (Дальше идет рассказ о происшедшем с автором письма после Собибора, включая участие во взятии Берлина. — Л.С.) Будьте мне здоровы. Зятка (так меня звали в лагере), а сейчас Семен Моисеевич Розенфельд”.

Печерский приехал к нему в Гайворон. Вместе они выступили в местном клубе и встретились со школьниками. С начала 1960‑х годов пошла своего рода мода на публичные воспоминания о войне. Прежде Печерский не мог рассказать о том, что совершил, а тут ему разрешили ездить со своими воспоминаниями по школам, библиотекам. Он использовал каждую возможность, радовался, если чему-то удавалось попасть в печать. Особенно любил встречаться со школьниками, в 39‑й ростовской школе одно время был даже пионерский отряд имени Печерского.

“Я сейчас очень много выступаю, иногда даже по два раза в день, — из письма Томину от 2 апреля 1961 года. — Выступал по местным радиостанциям. “Биробиджанская правда” перепечатала полностью мою книгу” (речь о брошюре, изданной в 1945 году. — Л.С.).

Вслед за Розенфельдом нашелся живший в Куйбышеве Ефим Литвиновский. Найти его помог упоминавшийся не раз на этих страницах писатель Валентин Томин (Уальд Романович Тальмант).

Печерский ощущал себя по отношению к ним отцом-командиром, всем, чем мог, помогал. Начиная с 1963 года каждые пять лет выжившие собиборовцы собирались у него дома. Приезжали с семьями. В 1983 году они праздновали 40-летие побега, в живых оставалось всего шесть человек. Как я уже говорил, сохранилась запись, где они поют, сидя за накрытым праздничным столом, песню, ту самую: “Все выше, и выше, и выше…”

Чужие среди своих

В течение нескольких лет Томин выяснял у Печерского подробности восстания в Собиборе, вел с ним обширную переписку и в конце концов в 1962 году подал в издательство “Молодая гвардия” заявку на книгу о его подвиге. В соавторстве с журналистом Александром Синельниковым. Они понимали, что документальное повествование с героями, имеющими исключительно еврейские имена, невозможно —пришлось их изменить. Но вряд ли они ожидали, что издательство будет спрашивать разрешение “органов” на упоминание фамилии организатора восстания.

“Издательство предполагает выпустить книгу В. Томина и А. Синельникова “Возвращение нежелательно”, посвященную восстанию заключенных в гитлеровском лагере смерти Собибор в октябре 1943 года, — писал главный редактор издательства ЦК ВЛКСМ “Молодая гвардия” В. Осипов в письме, адресованном председателю КГБ СССР товарищу В.Е. Семичастному. — Восстанием руководил советский офицер Александр Аронович Печерский, 1909 года рождения, проживающий в настоящее время в г. Ростове-на-Дону. Просим вас сообщить, не располагает ли Комитет гос. безопасности сведениями, вызывающими возражения против упоминания А.А. Печерского в книге”. Ответ за подписью генерал-майора Белоконева от 10 ноября 1962 года был лаконичен: “Возражений не имеется”.

Из любопытства погуглил, что за человек этот главный редактор Осипов и почему он был таким перестраховщиком. “Родился 10 июля 1932 в Москве в семье советского дипломата и разведчика О.Я. Осипова и врача Л.Л. Гаркиной, — говорится о нем в Википедии. — Русский”. Последнее слово меня насторожило и подвигло посредством еще одного клика выяснить, что подлинная фамилия отца редактора — Шифман. Номенклатурные евреи в те годы нередко старались скрыть свою национальность. К тому же Осипов — биограф Шолохова и вообще шолоховед, близость к русскому классику обязывала иметь беспримесное происхождение.

Отвлекусь и расскажу эпизод из более поздних времен. Моя добрая знакомая поэт Римма Казакова отвечала всем продекларированным ныне признакам русской идентичности: считала себя русской, не имела иных этнических предпочтений, ощущала солидарность с судьбой русского народа, наверняка была бы не против признания православия основой русской духовной культуры. В конце 1970‑х годов ее поставили на высокий пост штатного секретаря Союза писателей СССР. Так она попала в компанию литературных генералов, слывших главными русскими патриотами. Римма считала себя там своей, да так оно и было, за малым исключением. Однажды она пожаловалась мне, что они никогда не брали ее с собой в Вешенскую, куда время от времени ездили на поклон к классику. Только по одной причине: в годы оттепели было опубликовано ее стихотворение с вызывающим названием “Дед мой похоронен на еврейском кладбище”, Шолохову это могло не понравиться.

В 1964 году повесть “Возвращение нежелательно” вышла в издательстве “Молодая гвардия”. В ростовских книжных магазинах ее сразу же раскупили, Печерский переживал, что ему экземпляр не достанется.

Каплей дегтя в бочку меда восторгов стало письмо израильтянина Моше Бахира с вопросом, почему в книге о лагере, созданном специально для уничтожения евреев, слово “еврей” не упоминается. “Главное состоит в том, что в войне, в борьбе с гитлеровскими палачами отдавали свои жизни разные народы и народности, и большой задачей книги являлось показать, что такое интернациональная дружба, — отвечал Печерский. — Книгу писали два автора (кстати, один из них — еврей), и авторы не считали главной задачей своей работы выделить этот подвиг только потому, что его совершили евреи, их цель — показать победу человека над зверем. И в этом я с ними согласен”.

Что это — искренний отлуп “иностранному товарищу”, который “не понимает”? Или просто общие слова, чтобы отстал? Но если прочитать письмо тогдашними глазами, глазами человека того времени, станет ясно, что это всего лишь самозащита. Печерский прекрасно понимал, что его переписка с заграницей перлюстрируется.

Всего чуть больше 10 лет прошло с того времени, когда евреи страны советов ожидали депортации или чего-то другого страшного, никто не знал, что на уме у “красного фараона”. Сигналом к этому страшному должно было послужить вот что. В январе 1953 года, в разгар “дела врачей”, Сталин поручил подготовить от имени знатных советских евреев письмо в редакцию “Правды”. В нем проклиналась “шпионская банда врачей-убийц”, “этих извергов рода человеческого”, и “государство Израиль — плацдарм американских агрессоров”, желающих “превратить обманутых ими евреев в шпионов и врагов русского народа”. Дальнейшее развитие этого трагического сюжета остановил Илья Эренбург. Он направил Сталину записку с сомнениями идеологического толка — использование в письме определения “еврейский народ”, по его мнению, могло “ободрить националистов и смутить людей, еще не осознавших, что еврейской нации нет”, и “клеветники могли использовать его для своих низких целей”. Представьте, вождь призадумался и дал письму отбой.

Тайное и явное

Один из “мифов”, разоблачаемых нынешними официозными историками, — “в СССР подвиг узников Собибора замалчивался”. На самом деле так оно и было. Но поскольку советская власть в разные годы была разной, случались годы идеологических послаблений. После 1946 года были изданы две книги о Собиборе, вышедшие в 1964 и 1989 годах: первая — в хрущевскую оттепель, вторая — в горбачевскую перестройку. Обе — не вполне документальные, но и не то чтобы выдуманные. О первой мы только что говорили. Вторую книгу — роман “Длинные тени” — написал друг Печерского Михаил Лев. Он бежал из немецкого плена, был начальником штаба партизанского полка в оккупированной Белоруссии, после войны работал в редакции журнала “Советиш геймланд” (“Советская родина”). Романный жанр ему едва ли не ультимативно предложили в издательстве “Советский писатель” — публикация документальной книги о еврейском восстании в концлагере была невозможна.

“Я бы сам не стал писать “Длинные тени” как роман, с добавлением вымышленных героев, если бы редактор не сказал — иначе не пройдет”, — рассказал мне после нашего знакомства автор “принудительно художественного” произведения. Тем не менее все главы романа, относящиеся к Печерскому, по словам Михаила Лева, носили сугубо документальный характер.

Симкин, Лев Семенович
Собибор / Послесловие. — Москва : Издательство АСТ: CORPUS, 2019.