«Я же его не бил!»

Психическое насилие над детьми приводит к психиатрическим диагнозам во взрослой жизни. Бывают и смертельные случаи

«Новая» публиковала материалы о физическом и сексуальном насилии над детьми. Тема большая, важная, нужная. Но есть еще одна, о которой тоже обязательно нужно говорить, — психическое или эмоциональное насилие. Когда запугивают, шантажируют, постоянно критикуют, публично стыдят, оскорбляют, унижают, изолируют, высмеивают, манипулируют чувствами, врут, чрезмерно контролируют или делают что-то такое, что шокирует ребенка, или не делают для него ничего — пренебрегают его нуждами, игнорируют. И, когда предъявляют требования, не соответствующие возрасту и возможностям, — это тоже насилие. И когда послушание достигается криками и ударами по столу — это по силе воздействия похоже на избиение. Разница лишь в том, что следы от ушибов, увечья остаются не на теле, а в душе.

Каждый из нас оказывался вынужденным свидетелем сцен психологического или эмоционального насилия, и каждый может рассказать о поразивших его ситуациях, сложившихся в транспорте, супермаркете и даже в театре — в любом общественном месте. У меня из головы не выходит виденное мною в парке: одинокий громко плачущий малыш двух-трех лет. Прохожие спрашивали у него: «Ты потерялся? Не бойся, мы сейчас найдем твою маму». Но он нас не слышал, у него в глазах была паника. И только после того, как одна девушка громко выкрикнула — «чей ребенок?», откуда-то из-за дерева отделился мужчина с детским самокатиком в руках и вразвалочку, очень медленно подошел к мальчику. А ведь малыш испуганно кричал минут 10.

— Вы отец? — Спросила у него девушка.

Он ответом ее не удостоил, а малышу бросил:

— Я же тебе говорил: «Будешь реветь — брошу тебя и уйду! Так мужик себя не ведет!»

То есть ребенка, только что пережившего ужас, отец не взял на руки, не взял даже за руку, он просто поставил самокатик на землю и пошел вперед. Прошла, наверное, минута, и только потом малыш поехал за ним.

Как отразится на психике такое «воспитание»?

— Если ребенку 2–3 года — может начаться энурез, заикание, могут появиться страхи. А во взрослой жизни — здесь однозначного ответа нет — в лучшем случае вырастет мальчик, который будет считать, что нельзя показать свою слабость и любые другие проявления чувств, надо изображать крутого. Он будет блокировать чувства. В худшем случае — неврозы или депрессия, — объясняет мне детский психиатр, психолог, психотерапевт, кандидат медицинских наук Наталья Кириллина.

Недавно стало известно об эксперименте ученых Мюнстерского университета (Германия). Они провели сканирование головного мозга людей с диагнозом «тяжелая (глубокая) депрессия». Кроме того, всех пациентов просили заполнить специальные анкеты с вопросами, позволяющими оценить уровень психического и физического насилия, которому они подвергались в детстве, а также случаи возможного пренебрежительного отношения со стороны родителей.

В эксперименте приняли участие 110 человек в возрасте от 18 до 60 лет, и вот выводы: психологические травмы, полученные в детском возрасте, приводят к изменению структуры головного мозга. А именно — уменьшался размер островковой доли центрального органа нервной системы. Островковая доля отвечает за формирование сознания и играет важную роль при образовании эмоций.

Ученые выяснили, что различные психологические травмы, полученные в детском возрасте, являются одной из основных причин возникновения депрессии у взрослых.

Профессор Мюнстерского университета Нильс Опель комментирует это так: «Учитывая, какое влияние островковая доля оказывает на эмоциональное состояние, вполне вероятно, что изменения [структуры головного мозга], которые мы наблюдали, делают пациентов менее восприимчивыми к традиционным методам лечения».

К такому же выводу пришли исследователи из Института психиатрии Королевского колледжа в Лондоне. Они изучили 23 544 случая депрессивного расстройства и пришли к выводу, что «эмоциональное насилие над детьми не только существенно повышает риск развития депрессии в течение жизни, но и способствует таким ее неблагоприятным характеристикам, как затяжной характер, склонность к рецидивам и недостаточная реакция на антидепрессанты».

Я жалею, что не догнала того мужчину, который считал, что малыша можно воспитывать, прячась за деревом, так, чтоб он думал, что папа его бросил.

Надо было с ним поговорить, объяснить, что в этот самый момент происходит не момент воспитания, а, может быть, уменьшается мозг его сына.

Еще одна сценка: идет невысокого роста мужчина, ребенка пока не видно, он за руку его тянет за собой. О том, что он тянет за собой именно ребенка, а, к примеру, не тележку, я догадываюсь по выражению лица, исполненного «праведного» гнева и какого-то предвкушения. Мы идем навстречу друг другу и когда оказываемся почти в двух шагах, я слышу плач малыша лет пяти-шести, который, захлебываясь, кричит: «Не хочу, не хочу в угол!» И в этом горьком «не хочу» слышно, что он может просто снова не выдержать это наказание, что создана какая-то непереносимая ситуация именно для этого ребенка.

Может, для него просто физически невозможно стоять долго на одном месте. А может быть, «в угол» означает какой-то сопутствующий ритуал, как, например, стоять на коленках на горохе или что-то еще более страшное. Может быть, угол в какой-то темной, пугающей комнате или подвале. Я не знаю этого, только вижу ребенка, пребывающего в ужасе, и понимаю — это надо остановить. Но как? Первый порыв — сказать: «Послушайте, просто посмотрите на своего мальчика, детей нельзя так пугать, у него же истерика, он весь дрожит!» Ну, и какой будет ответ? В лучшем случае: «Дрожит, потому что трус, я из него мужика сделаю!» Ну, или: «Меня также ставили в угол в детстве, и ничего, вырос, ничего ему не сделается». Но, скорее всего, послышится нечто малоцензурное в адрес незнакомого похожего, который «лезет не в свое дело».

Ведь мужчина этот, скорее всего, считает себя в глубине души полным ничтожеством, иначе как объяснить эти горящие глаза от предвкушения предстоящей «казни»? Это психологический садизм, желание абсолютной власти над слабым. Или это только моя интерпретация? Я не знаю. Чтобы узнать — нужно поговорить. И я пошла рядом, сказав:

— Вот, говорят иногда что сегодня не мой день. А вы, наверное, и сказать так не можете.

Минуту он шел так, будто я невидимка. Потом повернулся, смерил меня удивленным взглядом и спросил:

— Почему это?

— Да потому, что и вчера, наверное, был не ваш день. И позавчера. И вообще почти всю жизнь. А ваши родители, когда вас всячески унизительно наказывали, говорили, что делают это для того, чтоб вы выросли достойным человеком, счастливым. И вы так же делаете со своим ребенком, только ведь вы не очень счастливы, и он сейчас очень несчастен, ему страшно.

Малыш уже не кричал, а судорожно всхлипывал. Мужчина повернулся к нему и молча смотрел какое-то время. Потом он стал рыться в рюкзаке, и в этот момент я ожидала чего угодно, но только не того, что произошло, — он достал бутылочку воды и дал попить ребенку.

Я рассказала эту историю нескольким психологам, и их общее мнение: ничего бы не получилось, если бы вмешательство было обличающим, порицательным, на повышенных тонах. Любой человек в любом состоянии всегда ценит желание ему помочь, и герой моей истории именно это почувствовал.

Можно начать разговор со слов: «Это точно ваш ребенок, да? Просто, понимаете, мне самому уже страшно, представляете, каково ему?»

Если бы отец был совсем неадекватен, не реагировал бы на слова, то стоило бы просто с ним договориться отложить наказание. Не отменить, а отложить, чтобы и он, и ребенок вышли из состояния аффекта. У человека, скорее всего, нет навыков воспитания, психологической грамотности, у него тяжелая жизнь, с которой он не справляется. А предвкушающий взгляд — могло просто показаться. Но подходить и пытаться остановить любое насилие нужно.

Недавно вышел реалити–сериал «#япсих» о четырех молодых людях с душевными заболеваниями. Они все из России, но живут в Германии. Диагнозы: депрессия, булимия, пограничное расстройство, посттравматический синдром. Каждый день они снимают видео о себе для своего врача, а потом, где-то раз в неделю, встречаются с ним. Пока вышло 5 серий, но уже известно, что двоих из них в детстве сильно били. А девушку отец жестко ограничивал в еде, объясняя тем, что форму нужно держать, «тебя должно быть мало». Утром — крошечная порция еды, в обед — еще меньше, ужином не кормили. Это у нее булимия — всякий раз, когда девушка ест, она испытывает тяжелое чувство вины и бежит все выплевывать. Но есть хочется, все время хочется есть — практически нет других желаний.

У моего знакомого психиатра-психотерапевта есть 28-летний клиент, который пришел к нему с запросом о понимании: почему у него не получались длительные отношения с девушками и нет близких друзей. Итоговый диагноз — генерализованное тревожное расстройство, суицидальные наклонности. Он беспокоился за всех, кого любил, тревожился, загонял себя до изнеможения дурными предчувствиями всевозможных бед. И изводил своими частыми звонками потенциальных друзей и девушек. Понадобилось время, прежде чем специалист понял, что в детстве молодой человек (назовем его Николаем) подвергался грубейшему психическому и эмоциональному насилию.

Но Николай не то чтобы не был готов к разговору об этом, он просто не понимал зачем. Рассказывал, что у него добрые, любящие родители, особенно мама. Родители дали ему в жизни все: подарили машину, когда он поступил в вуз, подарили квартиру к моменту окончания вуза, оплачивали его учебу. Были ли с ними доверительные отношения? Ответ утвердительный. Но психотерапевту казалось, что у пациента гипертрофированное чувство вины, он как будто все время оправдывается во всем — вплоть до того, что как-то пытается доказать свое право вообще.

Однажды врач спросил об этом напрямую. И парень неожиданно стал вспоминать детство. По моей просьбе он рассказал свою историю и мне, дав разрешение на публикацию на условиях полной анонимности:

— Я не помню точно, когда мама сказала это все мне впервые, но я еще был дошкольником. Помню, как в садике просил пожалеть мою маму и не рассказывать ей, что я ударил мальчика. Я сказал, что мою маму нельзя расстраивать, она из-за меня почти всю кровь свою потеряла. Я родился, а она из-за этого заболела. И не стала актрисой.

А папа сказал тогда про меня, когда я рождался, что пусть его режут по кусочкам, лишь бы мама была здорова. Но мама не согласилась, и она теперь очень больная.

Я запомнил, как смотрела на меня воспитательница.

Я все время понимал, что со мной что-то не так, но не мог разобрать что. Все время казалось, что меня надо убрать от людей, как самолет, который горит в воздухе, чтобы он не упал на жилые дома. Не то чтобы это было каждый день, но раз в два-три месяца примерно происходило. Я поднимал руку на уроке в школе, просился выйти и уходил. Без ранца, без верхней одежды. В младших классах заходил греться в магазины, в старших шел на вокзал, там познакомился с зацеперами, хотя там ребята гибли или становились инвалидами. Когда матери пришел штраф за мое зацеперство и она все узнала, стала кричать, что я ее проклятие и наказание. Что из-за меня она из стройной красавицы превратилась в… — не буду говорить это слово. Что у нее из-за меня началось сильное кровотечение, когда я рождался.

Но на этот раз дома был отец, он подскочил, замахал руками, закричал ей, что она сумасшедшая, нельзя такое говорить сыну, хотя тогда я уже был не малышом. Меня поразило, что отец вообще вступился за меня. Я с детства не произносил слова «папа», обращался к нему безличностно, мне глубоко запало в голову, что он хотел резать меня по кусочкам. А еще мама как-то обмолвилась, что он в юности кого-то убил. Я его еле терпел.

А маму очень любил, оберегал, если она опаздывала с работы хотя бы на 5 минут — лез на стенку. Мне все время казалось, что она вот-вот умрет, с ней случится что-то страшное. Я все время старался чем-то восхитить ее, поразить, заставить гордиться мной. И полюбить меня. Но она игнорировала все мои успехи. А на промахи реагировала вот этой вечной темой, что стала жертвой, потому что я появился. Что жарит жалкие сырники, вместо того чтобы блистать на сцене! Я слышал: «Не живи! Ты не имеешь на это права, ты украл мою жизнь».

Только сейчас начинаю понимать, что я же не просил ее родить меня, это было их с отцом решение. А она переложила ответственность на меня, когда я был еще совсем маленьким.

Еще я недавно поговорил с отцом, и выяснилось, что он никогда никого не убивал. Он просто как-то допустил ситуацию, которая сильно уязвила ее женское самолюбие. И, оттолкнув меня от отца, она ему мстила.

В теме психического насилия сложно со статистикой: мы можем узнать цифры только от взрослых, которые ответили на вопрос, подвергались ли они в детстве жестокому обращению. Но это — статистика прошлых лет. О ситуации сегодняшней можно судить только по статистике российских служб экстренной психологической помощи детям и подросткам (телефонов доверия). Они свидетельствуют: в 80 % случаев обращений речь идет о семейном насилии, и самой распространенной его формой является насилие психическое.

Андрей Камин

Президент Российской ассоциации телефонной экстренной психологической помощи

— Чаще в быту говорят не о психическом, а о психологическом насилии. Но в прилагательном указывается сфера воздействия. Насилие эмоциональное, физическое, сексуальное. Так что психологическое насилие — это выходит как насилие над психологами, а мы имеем в виду насилие над детской психикой. — Сам термин до сих пор вызывает и другие споры. С одной стороны, психические воздействия, причиняющие детям вред, сопровождают и физическое, и сексуальное насилие. Потому что нельзя бить или насиловать, не прибегая к запугиванию, навязчивому контролю, оскорблениям, унижениям, угрозам. Да и последствия для душевной сферы в случае психического насилия мало отличимы от насилия физического, — те же хроническая тревожность, диссоциации, иногда принимающие формы психосоматических расстройств, а также депрессия и ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство).

— Может ли психическое насилие привести к смертельной опасности, если оно не сопровождается побоями?

— Недавно в Москве был случай, когда, ругая ребенка, разъяренный родитель выбросил в окно с высокого этажа любимое домашнее животное. И мальчик, не раздумывая, прыгнул вслед за ним.

То есть вот — родитель же ребенка и пальцем не тронул, не бил.

В нулевые годы было проведено исследование, в котором российские дети сами оценивали, какой тип насилия в семье им выдержать тяжелее всего. И они оценили как самое невыносимое именно насилие психическое, притом что в исследовании принимали участие дети, которых часто били.

Психическое насилие очень опасно еще и своей незаметностью. Если ребенка в семье бьют — синяки и ссадины рано или поздно могут заметить воспитатели в детских садах, учителя или соседи. Но если его, например, подвергают тотальному контролю или игнорируют его душевное состояние, то о непереносимости ситуации для ребенка взрослые могут узнать, только когда он причинит себе серьезный вред. Психическое насилие, как радиация, совершенно незаметно по своему воздействию на начальных этапах.

СПРАВКА «НОВОЙ»
По данным исследования социологического факультета МГУ, в России из дома ежегодно убегают 50 тысяч детей. Примерно треть из них — из-за плохих отношений с родителями, особенно с отчимами. Еще треть беглецов — дети из семей алкоголиков. Убегающих от учебы — 18 %. Из-за элементарного отсутствия внимания родителей (эффекта «холодного дома») из семей уходят 12 % детей.

По данным ВОЗ, примерно 20 % женщин и 5–10 % мужчин сообщают о том, что в детстве подвергались сексуальному насилию; 25–50 % всех детей сообщают о том, что подвергались физическому насилию.