Оригинал материала
«Майк Науменко. Бегство из зоопарка»
18 апреля Михаилу Науменко — лидеру группы «Зоопарк», одному из отцов ленинградского и русского рока — исполнилось бы 65 лет.
Летом этого года в издательстве «Выргород» выйдет книга писателя, продюсера и автора COLTA.RU Александра Кушнира «Майк Науменко. Бегство из зоопарка». «В этом документальном романе пронзительные воспоминания очевидцев переплетаются с аналитическими выкладками, а личные впечатления соседствуют с неоспоримыми архивными материалами, — говорит Кушнир. — Много общаясь с музыкантами Ленинградского рок-клуба, я посвятил творчеству Науменко несколько глав книги “100 магнитоальбомов советского рока”. Спустя двадцать лет это исследование перешло в новое качество, когда были изучены все этапы творчества одного из родоначальников поэтической школы отечественной рок-музыки. Множество фактов из жизни Майка будет обнародовано впервые, поэтому они носят неожиданный и полемический характер. Они развенчивают мифологию и добавляют необходимый объем для более полного восприятия легендарной личности».
Мы публикуем одну главу из этой книги, в которой Майк знакомится с будущей женой Наташей и становится скандальной звездой рок-н-ролла в Москве.
© «Выргород» Новые горизонты свободы
Живопись еще нужно изобрести.
Пабло Пикассо
Как-то раз Слава Зорин познакомил Майка со своей двоюродной сестрой Наташей Кораблевой. Эта невысокая симпатичная девушка жила в скромной коммуналке на Васильевском острове и сразу понравилась Науменко. Через месяц они вновь пересеклись на свадьбе у гитариста «Капитального ремонта».
«В тот день Майк не замечал никого, — вспоминал позднее Слава Зорин. — Кроме моей сестры Натальи и бутылки джина».
Поскольку это знакомство во многом определило дальнейшую судьбу Майка, для написания книги мне было важно встретиться с Наташей. Беседа наша происходила в небольшом кафе на Таганке, и в первые минуты я не мог поверить в реальность происходящего.
Скажу честно: долгие месяцы я метался в поисках аргументов, направленных на то, чтобы это интервью все-таки состоялось. Но всякий раз Наташа шла в отказ — мне казалось, что предложение о встрече виделось ей частью хитроумного плана, имевшего отношение к рекламной шумихе вокруг фильма «Лето». И только настойчивое участие друзей — Олега Ковриги, Иши и Люды Петровских — сделало эту беседу возможной. Сейчас мне неловко за недоверие, но тогда оно казалось вполне оправданным…
Но вот все страхи позади, я дарю Наташе «Безумную механику русского рока», одновременно включая остатки обаяния и старенький диктофон Sony. Интервью начинается с вопросов о знакомстве с Майком, и, безусловно, здесь моей собеседнице было чем поделиться.
«Я с ним впервые встретилась как с парнем из “Аквариума”, который сам пишет песни, — начала рассказ Наташа. — Он там был вторым номером, а первым — естественно, Борис. А Майку, конечно же, хотелось исполнять свои песни собственным составом».
Дальнейшие события в их жизни развивались стихийно, но с явным оттенком романтики. Вначале Майк пригласил Наташу на репетицию с «Капитальным ремонтом», а затем — в Театр кукол, на модный в ту пору мюзикл «Ловите миг удачи». Не без труда достав контрамарку, он скромно усадил девушку на приставной стульчик, а после спектакля пригласил погулять по городу, развлекая театральными байками.
В ответ Наташа немного рассказала о своей жизни. Дочь школьной учительницы, она приехала в Ленинград из Вологодской области и работала оператором счетных машин в производственном объединении «Алмаз». Благодаря брату периодически посещала концерты подпольных рок-групп, но сам город и его историю знала преимущественно из книг и походов в музеи. И так сложилось, что в вопросах «расширения кругозора» Майк оказался незаменимым гидом.
© Александр Бицкий Майк и Наташа — встреча Нового, 1982-го, года в Купчине с друзьями под свежайший альбом Игги Попа «The Party». 31 декабря 1981 года «До 1973 года семья Науменко жила в коммуналке на улице Жуковского, — вспоминала Наташа. — Потом там осталась сестра Таня, а Миша переехал с родителями на Варшавскую, в трехкомнатную квартиру. У Майка была отдельная комната, казалось бы, живи и радуйся... Но он не хотел там ни жить, ни радоваться. И, как только Таня уезжала на дачу, он возвращался на улицу Жуковского, откуда до Невского было рукой подать. Мы с ним много ходили и смотрели его любимые места. Это был тот самый город Достоевского, который Майк любил, и ему не надоедало все это показывать. А я вечно ходила на каблуках, поэтому, возвращаясь домой, просто падала в тапочки... Мы никогда не посещали кафе, поскольку не было такой культуры, не было стольких кофеен и не было столько денег. Поэтому я умоляла Майка зайти в сквер, чтобы я могла немного посидеть. Он легко соглашался и вообще был трепетным парнем».
Принято считать, что первое впечатление от человека — самое сильное. Поэтому для меня был важен вопрос о ключевых эмоциях, полученных от общения с Майком в начале знакомства.
«Порой у него бывали странные закидоны, что-то про независимость и хождение в народ, — с улыбкой говорила Наташа. — Казалось бы, чего особенного в “радисте” театра? Майк ведь был из хорошей профессорской семьи. И он по-настоящему был таким, действительно правильным мальчиком. И всю жизнь он из себя это выдавливал, чтобы быть поближе к своим любимым рок-н-ролльщикам».
Со временем их отношения стали более доверительными. Майк пригласил девушку в гости к сестре Тане, где они, затаив дыхание, слушали новый альбом Дэвида Боуи. Потом читал барышне стихи Гинзберга, самиздатовскую прозу Венички Ерофеева, а однажды набрался смелости и сделал Наташе неожиданное предложение.
«Мечтал бы поселиться с тобой в старинном замке, — слегка смущаясь, сказала «звезда рок-н-ролла» своей избраннице. — Но могу предложить тебе только квартиру с родителями и зарплату “радиста” в театре».
Как-то раз Майк попросил Наташу нарисовать обложку к только что записанному в Театре кукол магнитофонному альбому. Так получилось, что ни один из вариантов оформления «Сладкой N» его не устраивал. Фотосессия Вилли Усова подходила лишь для обратной стороны катушки, а нарисованная Апраксиной женская нога сорок третьего размера совершенно не соответствовала настроениям Майка.
Науменко явно хотелось чего-то другого. И тогда он предложил сделать набросок обложки своей возлюбленной.
«Песни с альбома я уже слышала, — рассказывала Наташа. — В каком-то журнале Майк нашел небольшую картинку, на которой были нарисованы две дамы. И он говорит: “Мне нужна вот такая барышня, и чтобы я на нее смотрел”. И я по памяти все ему нарисовала. При том что я — не художник и нигде этому не училась. Откуда он узнал, что я люблю живопись, даже не знаю… Наверное, видел, как я битлов рисовала».
Как только альбом «Сладкая N и другие» получил каноническое оформление, события вокруг Майка завертелись с неожиданной быстротой. Теперь у него был музыкальный продукт, который можно было показывать не только друзьям, но и организаторам всевозможных концертов.
Дело в том, что после выступления «Аквариума» на рок-фестивале в Тбилиси в марте 1980 года у Гребенщикова появилось изрядное количество новых приятелей. Одним из них оказался влиятельный музыкальный критик Артемий Троицкий, который писал многочисленные статьи — как в официальную прессу, так и в машинописный рок-самиздат.
Вскоре лидер «Аквариума» начал ездить с концертами в Москву и как-то раз показал Троицкому кассету с «Дрянью» и «Пригородным блюзом». Как гласит история, Артемий Кивович явно впечатлился услышанным.
«Мне эти записи страшно понравились, — резюмировал Троицкий. — И, хотя я в то время был увлечен Гребенщиковым, они мне понравились больше. О чем я прямодушно сказал Борису, чем, по-моему, его слегка смутил. Гребенщиков туманно говорил, что это его приятель из Ленинграда, песенки пописывает. Фамилию его он не называл, сказал только, что его кличка — Майк. Мне же настолько полюбились эти песни, что я просто Борю замучил, чтобы он меня с Майком познакомил, приехал с ним в Москву и так далее».
Вскоре Артемий пригласил Гребенщикова на акустический фестиваль, который делал его приятель Костя Моисеев где-то в Северном Чертанове — «мутном местечке без опознавательных знаков, среди каких-то гаражей и новостроек». Из «Останкино» удалось подогнать чешскую передвижную тон-студию радиостанции «Юность», зафиксировавшую это событие на профессиональной аппаратуре.
© Из архива Константина Моисеева Подпольные московские менеджеры на саундчеке в Северном Чертанове. Константин Моисеев (в дымчатых очках) — в центре событий. Впоследствии именно он арендовал аппаратуру «Машины времени» для легендарного концерта «Зоопарка» в ДК «Москворечье», на котором и был записан альбом «Blues de Moscou» Состав музыкантов, который должен был выступить 25 октября 1980 года, обещал море удовольствия: Андрей Макаревич, Константин Никольский, «Последний шанс», «Аквариум», а также бородатый литовский бард Виргас Стакенас, невозмутимо певший песни на родном языке.
Группу Гребенщикова, которую на рок-фестивале в Тбилиси снимало финское телевидение, в Москве уже немного знали, но — преимущественно на уровне слухов. Ни «Синего альбома», ни «Треугольника» еще не существовало в природе, поэтому андеграундная молва воспевала их подвиги на уровне стихийной мифологии.
Любопытно, что в Питере «Аквариум» в те годы воспринимали как «ансамбль, сыгравший несколько концертов вместе с “Машиной времени”». По словам прекрасного Коли Васина, во время выступлений Гребенщикова «публика страшно томилась, ожидая, когда это занудство наконец-то закончится».
В Москве же все было совершенно по-другому. Типа — это та самая банда, которая чуть ли не трахалась на сцене в Грузии. Помню, как друзья-однокурсники рассказывали мне, что «Аквариум» — это группа, у которой есть одна кайфовая песня, что-то вроде «Иди ко мне, я мэн крутой! Отдай мой шуз, дави на фузз! Мочалка, эй, беги ко мне скорей…»
Естественно, что на этом сказочном фоне о Майке, который в то время находился «между небом и землей», никто в столице не слышал. Но хитрый Троицкий выстроил программу таким образом, чтобы Науменко играл последним, причем в сопровождении музыкантов «Аквариума»: Гребенщикова, Гаккеля, Фана, Дюши, Фагота и нового гитариста Саши Кожевникова.
© Из архива Константина Моисеева Артемий Троицкий представил Майка Науменко как «мальчика Майка». 25 октября 1980 года, Северное Чертаново Смутно предчувствуя скандал, Артемий пригласил в Северное Чертаново всю прогрессивную интеллигенцию Москвы: от своего друга Саши Липницкого, драматурга Виктора Славкина и поэта Алексея Дидурова до писательницы Людмилы Петрушевской, застенчивого мультипликатора Юрия Норштейна и джазмена Алексея Козлова, пришедшего на мероприятие в кожаном пиджаке и с женой в вечернем платье.
В конце пути от станции метро «Калужская» гостей ждал настоящий футуристический рай: новенькое здание музыкальной школы с актовым залом на 300 мест, в котором стоял первоклассный аппарат группы «Автограф». Окна были затянуты тяжелыми шторами, дневной свет в помещение не проникал — зрители были отрезаны от социалистического рая полумраком и толстыми кирпичными стенами.
Сарафанное радио сделало свое дело, и к началу фестиваля в школе яблоку негде было упасть. По оценке Кости Моисеева, в зале собралось человек триста пятьдесят: все проходы были забиты взволнованными поклонниками московского и ленинградского рока.
«Мальчик Майк», как его фамильярно анонсировал Троицкий, появился на сцене с недопитой бутылкой Havana Club и дымящимся «Беломором».
Выставляя Науменко хедлайнером, Троицкий с Моисеевым шли на определенный риск — но он оправдался.
«Это было не только первое публичное выступление Науменко в Москве, но, как Майк меня уверял, вообще первое выступление с собственной программой, — признавался впоследствии Троицкий. — До этого он играл только в квартирной обстановке. Впервые Майк выступал в таком большом зале, и впервые это было “электричество”».
Появлению Науменко предшествовал акустический сет «Аквариума», включавший все боевики того времени: «Моего друга-музыканта», «Держаться корней», «Дорогу 21» и «Глядя в телевизор». Казалось, что превзойти команду Гребенщикова невозможно: зал буквально стонал после каждой композиции. А в это время Майк, сильно волнуясь, глушил в туалете кубинский ром. В тот исторический момент он должен был выйти на сцену, чтобы совершить подвиг. И он его совершил.
© Из архива Константина Моисеева Майк Науменко и гитарист «Аквариума» Саша Кожевников. 25 октября 1980 года, Северное Чертаново «Мальчик Майк», как его фамильярно анонсировал Троицкий, появился на сцене с недопитой бутылкой Havana Club и дымящимся «Беломором». В темных очках, с элегантным платочком вокруг шеи, он натурально выглядел как западный рок-артист. Держался уверенно, пел гнусаво и комментировал песни, словно Боб Дилан на пьяном джеме в Гринвич-Виллидж. Без всякого саундчека Науменко проанонсировал цикл песен «Сладкая N и другие», сразу обозначив, что «это не дама из англоязычный страны, а такой персонаж с латинским N… Я не знаю, есть она или нет, но мне очень мила эта женщина». Затем призвал зрителей бухать прекрасный напиток — кубинский ром, а также курить «Беломор», желательно — ленинградский.
Гробовая тишина была ему ответом.
Программа была короткой и состояла из восьми композиций, которые Науменко исполнил в более агрессивной манере, чем на альбоме. Вокал звучал чуть ниже, темп — быстрее, а аранжировки оказались по-настоящему «грязными». Между музыкантами и Майком возникла настоящая химия. Причем — в обе стороны. Впервые со столичной сцены были исполнены не песни о воздушных замках и «дорогах разочарований», а провокационный панк-рок с дерзкими текстами. А после строчки про «пятьсот второй аборт» воздух в зале застыл, и стало слышно, как мухи целуются.
«Майк встал очень прямо, даже надменно, музыканты напряглись и ударили кто во что горазд, — вспоминала в одном эссе Людмила Петрушевская. — Поехала какая-то простенькая игра, и Майк закричал ровно, чеканно, нахальным тоном под этот звенящий бубнеж. Это было, конечно, пение, прослеживалась даже какая-то весьма древняя мелодия, как у дьячка в храме. Но Майк сделал нечто с нашими душами, вроде бы спас их, увел в свой цветущий мир, где царила в разных формах его великая любовь, в том числе и в таком виде, как заунывный повтор “ты — дрянь”, бессильное заклятие против сводящей с ума милой женщины…»
— Мальчик Майк — он же такой милый!
До этого момента все на концерте выглядело мирно, и никакого ажиотажа народ не выказывал. Но после пронзительного исполнения «Дряни» и «Пригородного блюза» публика прекратила сублимировать и разделилась на два лагеря. Доподлинно известно, что в первом оказались Липницкий, Дидуров и Петрушевская, а во втором — Андрей Макаревич и несколько музыкантов московских групп. Первые с восторгом смотрели Науменко в рот, вторые — ругали последними словами.
«К микшерному пульту подошел тихий, необыкновенно интеллигентный человек с большим носом и в темных очках, — говорил в одном интервью лидер «Машины времени». — Долго и вежливо объяснял звукорежиссеру, каким должен быть звук. Потом вышел на сцену, и вдруг в его лице что-то изменилось, нижняя челюсть выехала вперед, и с удивительно неприятными интонациями он затянул: “Ты — дрянь!” Очень мне не понравилась такая метаморфоза. Был я тогда поборником тотальной чистоты и считал, что если человек в жизни один, а на сцене корчит из себя что-то другое, то, значит, в одном из двух случаев он врет».
Когда в зале поднялся гул, Майк сказал в микрофон: «Я тоже свистеть умею!» — и, повернув голову к музыкантам, приказал: «Играйте максимально громко! Настолько громко, насколько сможете!» После чего Майк с Борисом лихо грянули в унисон «Если ты хочешь», еще сильнее разжигая костер болезненной рефлексии столичного бомонда.
«Реакция на этот концерт была уникальной, — заявлял впоследствии Троицкий. — При том что публика была рафинированной, в зале творилось нечто, и после выхода на улицу все продолжали спорить. А кто-то даже подрался — была какая-то бойня между людьми, которые Майка восприняли, и людьми, которых он сильно возмутил».
«Глядя вслед питерцам, увешанным инструментами и сумками, псевдообразованная столичная урла на автобусной остановке верещала что-то о пошлости и мерзости, об антиэстетике и попрании законов красоты “этими хамоватыми ленинградскими провинциалами”, — вспоминал в книге «Четверть века в роке» поэт Алексей Дидуров. — Петрушевская тут же ввязалась в скандал с этими ценителями прекрасного. Еле я Люсю оттащил. Она таращила на меня свои почти всегда изумленные и всегда грустные глаза: “Ладно, они в искусстве ни бельмеса не понимают, несчастные, но больше всего их жаль не поэтому! Мальчик Майк — он же такой милый! А их уже и это не берет! Живые юные трупы”».
Вернувшись домой, «милый Майк» тут же встретился с Наташей Кораблевой и, опережая ее вопросы, уставшим голосом изрек: «Как меня приняли в Москве, я, в принципе, доволен. Своим же выступлением — не очень. Потому что, на самом деле, все могло быть и лучше».