Оригинал материала
Александр Аузан — социальный договор. Теория
Photo by Jonathan Harrison on Unsplash Полит.ру перезапускает лекции в онлайн-формате. После режиссера Ильи Хржановского к нам пришел Александр Аузан — доктор экономических наук, декан экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, заведующий кафедрой прикладной институциональной экономики экономического факультета МГУ.
В первой части — теория социального договора. Пятнадцать лет назад Александр Аузан читал у нас лекции, которые можно считать зародышем или, вернее, старой версией сегодняшней лекции. Одна из первых называлась «Общественный договор и гражданское общество». Тогда гражданское общество и общественный договор мы обсуждали не только как институциональную экономику, но и как ситуацию, возникшую после ареста Михаила Ходорковского (дело «Юкоса») и выстраивания вертикального контракта.
Следующая часть — о том, как устроен договор в России, выйдет 23 апреля 2020 года. В конце вы найдете список литературы по рекомендации Аузана, чтобы в свободное время ознакомиться с теорией социального договора полнее.
Подписывайтесь на наш YouTube-канал.
Я вдруг понял, что за последние двадцать пять лет моей жизни есть три главные идеи, которые занимают меня непрерывно или весьма часто, и в которые я за эти четверть века вложил много сил. Это идея эффекта колеи (path-dependence problem в институциональной теории. Но 15 лет назад я предложил термин «эффект колеи», и он прижился). Это идея, как культурные особенности воздействуют на экономику (культура имеет значение, как сказал Самюэл Хантингтон. В данном случае я говорю про вполне измеримые социокультурные характеристики российского населения, которые, например, не позволяют нам добиться успеха в автопроме, в то время как в немассовых видах производств мы способны на серьезные прорывы в мировых рынках). И идея общественного договора — социального контракта, социального договора.
Термин «общественный договор» в сознании тесно увязан с работами старых больших философов — Руссо, Лока, Гоббса, — что, в общем, правильно, но для современной теории — не вполне. Социальный контракт — это термин, который за эти годы захватило государство: социальным контрактом называется вполне толковый инструмент, когда помогают гражданину на условиях, когда он что-нибудь делает — например, учится или открывает микробизнес. Я попробую употреблять термин «социальный договор», не имея в виду, что он тождественен общественному договору.
В чем трудность этой темы? Почему я ее выбрал? Потому что здесь действительно есть некоторые трудности, которые нужно было пройти за эти десятилетия. Например, казалось, что это некая конструкция: хорошо бы всем людям взяться за руки, как у Толстого, и делать что-то хорошее всем хорошим. Такая метафора романтическая. Но это не так. Почему?
Первая моя работа о социальном договоре была опубликована в 1989 году в журнале «Наука и жизнь». Статья называлась «Иллюзии и коллизии сталинской эпохи». Сравнительный анализ того, как устроен социальный договор совсем не в «обществе хороших людей»: я сопоставлял тоталитарные режимы СССР и нацистской Германии, показывал, в чем разница, как происходит обмен ожиданиями, составляющий жизнеспособность и прочность такого рода тоталитарных режимов.
Я тогда пользовался выражением «гнойная хирургия»: мы анализируем виды обществ, которые имеют довольно тяжелые исторические последствия и прямые жертвы. В сталинском режиме это был фактически обмен личной свободы и прав на свою рабочую силу, на возможность взлета карьеры — из крестьянских низов через рабоче-крестьянскую Красную армию. Механизм репрессий всё время освобождал этажи для того, чтобы люди поднимались. А в нацизме это было устроено не так: там не было такого механизма, который давал возможность, сбрасывая элиты, всё время подниматься. Уничтожались коммунисты и евреи, а вот прочие элиты имели довольно прочное положение. Обещания ренты и больших результатов для верхов и низов обменивались на их личные права, разрушение рынка труда, создание собственности государства на рабочую силу. Начало моих исследований было не романтическое. Мы говорим о том, на чем существует устойчивость тех или иных социальных образований.
Второе методологическое затруднение, которое все эти годы существовало, но, кажется, разрешилось: а где он, как его пощупать, этот общественный договор? Вопрос о количественной измеримости и верификации социального договора был решен фактически только в 2014 году. Что совершенно не случайно: нужно было пережить несколько переломов и смен социального договора в России, чтобы увидеть, чем одно отличается от другого и как это выразить, например, в динамике количественных показателей.
Именно решение такого рода проблем приводило к тому, что сейчас тема социального договора гораздо больше признана, чем 25–30 лет тому назад. Мы прошли за эти 25–30 лет путь, нормальный для любого нового начинания, которое, как известно, живет в трех фазах: «Что за чушь!», «Что-то в этом есть» и «Кто же этого не знает?». Мы еще не вошли в фазу «Кто же этого не знает?», но уже без иронии и язвительности, без ссылок на тех или иных авторов аналитики начинают употреблять этот инструмент.
Благодаря тому, что мы пережили два перелома — 2003–2004 и 2014 годов, — мы довольно многое поняли. Это понимание связано не только с нашим, российским историческим опытом, но и, конечно, с «большой» повесткой. Мы имеем вполне работоспособную операциональную теорию, которая возникла благодаря тому, что эстафетную палочку от философов, которые два века занимались и, надеюсь, продолжают заниматься этой теорией, приняли экономисты. Это произошло довольно давно, благодаря Бьюкенену и Таллоку. Джеймс Бьюкенен — это нобелевский лауреат, а Гордон Таллок — нет (кстати, для меня загадка, почему две главные книги у них одинаковые, а Нобелевскую премию получил только Бьюкенен), но в их прекрасной книге «Между Левиафаном и анархией: расчет согласия» они заложили экономические подходы к тому, как смотреть на социальный договор. И в этом смысле я стою на их плечах, и теперь попробую изложить то, чего, безусловно, вы не найдете в книге Бьюкенена и Таллока. Поэтому, как это говорится, слова мои, музыка веков.
Социальный договор — это обмен ожиданиями (не обязательствами — взаимными ожиданиями) по поводу прав собственности и свободы, который получает устойчивость в точке пересечения спроса и предложения государства, причем таких точек на самом деле некоторое множество.
Когда возникает тот или иной контракт, договор? Экономисты считают: когда спрос и предложение сошлись и оказалось, что вам нужно ровно то же самое, за что вы действительно готовы заплатить. Это точка пересечения двух кривых. Социальный договор — тоже одна из возможных точек пересечения спроса и предложения государства.
Итак, начнем с кривой спроса на государство. Для того чтобы понять какое-то явление, нужно рассматривать его в точке «ноль», где его еще нет. Таким нулевым спросом на государство является так называемое безгосударственное общество — анархия. К моему глубочайшему сожалению, в России анархия по-прежнему имеет отрицательную коннотацию. Во французских и американских университетах изучение теории анархии идет весьма серьезно, и если там спросить, кто крупнейшие теоретики анархии, скажут: «Русские и французы». Потому что Михаил Бакунин, безусловно, сделал колоссальный вклад в эту разработку и предсказал XX век, и точнее, чем Карл Маркс, с которым он полемизировал.
Можем ли мы изучать анархию не как теорию, а как реальность? Да, в мире очень много случаев анархии. От современной криптоанархии до, скажем, китобойного промысла, когда не действовало право государства, а китобои решали вопросы — и права собственности, и свободы.
Но есть один очень крупный, массовый и потому очень хорошо исследованный случай. Я имею в виду анархию в штате Калифорния с 1846 по 1864 год. Восемнадцать лет большой штат США жил без государства. Это естественный эксперимент: его присоединение в ходе войны Североамериканских Соединенных Штатов с Мексиканским союзом совпало с открытием золота в районе. Все армии, которые посылались туда федеральным правительством американцев, разбегались мыть золото. В конце концов, их туда перестали посылать. Восемнадцать лет люди жили — мы знаем какие были права собственности, какие были режимы… Оказалось, что это вполне возможно. В итоге эта анархия прекратилась сама собой: через восемнадцать лет калифорнийцы попросили прислать губернатора и подключиться. Причем не от бедности, а от процветания: нужны были более широкие торговые пути, и они готовы были принять государственный порядок.
В теоретическом смысле, или, если хотите, в математическом, как это выглядит? Есть так называемая модель Хиршлейфера: анархия — нулевой спрос на государство — устойчива, пока действуют три условия. Во-первых, неизменный состав участников игры (это в теории игр обычно формулируется), то есть более-менее постоянный состав людей. Во-вторых, уровень агрессивности ниже единицы — люди готовы скорее защищать свое, чем захватывать чужое. И в-третьих, отсутствие групп, которые находятся на грани выживания: у всех что-то всё-таки есть. Пока три условия соблюдаются, анархия может жить десятилетиями, возможно, и столетиями. Но если нарушено хотя бы одно условие, то дальше идет выход на спрос на государство. При этом обратно — в анархическое состояние — вернуться нельзя, это дорога в один конец.
Что же происходит дальше? Нарастание спроса на применение насилия для гарантии прав собственности и свободы в том или ином варианте.
Откуда возникает прямая предложения? Давайте опять возьмем точку «ноль». Это ситуация, когда предложение государства как насилия существует в своем абсолютном варианте (в социальных науках практически существует консенсус вокруг утверждения Макса Вебера, что государство — это организация со сравнительным преимуществом в осуществлении насилия, лучший в мире насильник).
Исторически это было исследовано на базе естественного эксперимента, но брали не Америку середины XIX века, а Китай 1920–30-х годов. Мансур Олсон и его соавтор-математик Мартин МакГир исследовали, как существовали милитаристы в Китае, когда 20 лет государственности в Китае практически не было. И выяснили, что из банды, если она попадает в ситуацию, когда не может покинуть определенную территорию, начинает неизбежно прорастать государственность. Это так называемая модель «стационарного бандита» МакГира — Олсона: если вы просто пришли пограбить, вы забираете всё, превращаете это в свое продовольствие и оружие и уходите. Но если вам нужно, чтобы люди снова производили продовольствие, то вам приходится давать им условия для деятельности. В итоге тот же насильник превращается в некоторую модель предложения насилия для поддержания определенного порядка.
По МакГиру, эволюция идет дальше: она даст абсолютно авторитарные формы и может дойти даже до консенсусной демократии. Но есть очень важная развилка, точка бифуркации (заметим, что это написано до того, как мы это реально пережили в 90-е годы): если группы, окружающие правителя, делят ресурсы, опираясь на инструменты насилия, то рано или поздно они приходят к ситуации, когда все ресурсы, до которых можно дотянуться, практически поделены, либо слишком дорого до них дотягиваться. И тогда у них выбор: вести тяжелую войну друг с другом (но это уже не безоружное население грабить, это чрезвычайно тяжелая борьба с неизвестным исходом), либо надо менять правила, от правил захвата переходить к правилам эксплуатации ресурсов. Если происходит такой переход, то открывается развитие и движение от авторитарности к демократии, и дальше — к консенсусной демократии.
Теперь о точках пересечения. Почему их несколько? В экономической теории есть случаи с множественными равновесиями, потому что формы кривых довольно разнообразны. Иногда они пересекаются два раза, три раза… Тут ничего парадоксального нет. Но надо понять, где возникают эти точки и по какой причине они возникают.
Главным теоретическим постулатом является так называемая невозможная трилемма Джона Кейнса: в 1932 году он (наблюдая тогда как раз расходящееся разнообразие мира в условиях Великой депрессии) после посещения Советского Союза написал статью об этой самой трилемме. Смысл ее прост: вы не можете одновременно максимизировать свободу, эффективность и справедливость. Три шарика в руке невозможно удержать. В лучшем случае — два, но всё равно что-то у вас главное, а что-то — второстепенное. Вследствие чего у вас всегда возникает многообразие. Оно основано на ценностном выборе. Что вы выбираете прежде всего: свободу, эффективность или справедливость? В какой степени вы готовы ограничить это главное достоинство тем, что вы что-то еще допускаете (например, немножко справедливости при приоритете свободы – скажем, для вас важнее эффективность в сочетании со свободой?). Возникают множественные точки на кривой, где спрос и предложение могут совпасть.
Мы уже несколько веков наблюдаем устойчивость таких вещей, как авторитаризм и демократия, — относительную, конечно. Заметьте, ведь это было открыто в теории социальных договоров Локком и Гоббсом как две формы контракта — вертикальный и горизонтальный. И эти контракты живут и сейчас как демократия и автократия, иногда перетекают друг в друга, колышутся: в 1990-е годы становилось больше демократических стран, а в нулевые и десятые — больше авторитарных. Можем сравнить, насколько они управляются с экономикой, с социальной сферой, продолжительностью жизни. Фактически сравнительная эффективность и там, и там иногда наблюдается. Известно только, что авторитарным режимам свойственны более пиковые значения. Небольшое количество авторитарных режимов успешно, а вот демократии гораздо чаще бывают успешными. Продолжительность жизни безусловно выше в демократиях — может быть, потому что демократические режимы всё-таки стараются не питаться своими гражданами. Но устойчивость существует, и эта устойчивость не в двух основных видах, а в гораздо большем количестве точек.
Права собственности и свободы — это фактически то, что бизнес и общество обсуждают между собой и с властью, чтобы определить: а вот сколько все-таки прав собственности может сосредоточить один человек? А какие они бывают? А свободы — они по всему спектру, или всё-таки мы согласимся на ограничения, для того чтобы было больше безопасности? Вследствие этого разговор об отношении общества, бизнеса и власти имеет графическую форму треугольника.
Берем сферу горизонтального контракта — демократии: Европу, Англию и Северную Америку. В Англии и в США этот треугольник выглядит как «бизнес» — верхнее положение, а «общество» и «власть» имеют подчиненное положение. Вследствие этого экономический результат является главным. А вот в Германии и Франции получится уже по-другому: «бизнес» и «власть» уравновешены, а «общество» не имеет такой силы. В Скандинавии получится, что, наоборот, «общество» и «государство» чрезвычайно влиятельны, а «бизнес» маневрирует между этими полюсами. В Австралии и Новой Зеландии, как и в Канаде, окажется, что «общество» стоит во главе этого треугольника.
С моей точки зрения, США вышли из одного социального договора и пока не могут войти в другой. Уже несколько избирательных циклов сталкиваются две модели, и входа не произошло — и это довольно трагическая ситуация.
Наш случай — это случай автократии, когда «государство» стоит в вершине треугольника, а «общество» и «бизнес» — подчиненные стороны.
Список литературы:
– Дж. Бьюкенен, Г. Таллок «Расчет согласия: логические основания конституционной демократии» – Дж. Бьюкенен «Границы свободы. Между анархией и Левиафаном» – Umbeck, John R. (1978), A Theory of Contractual Choice and the California Gold Rush, 2 Journal of Law and Economics, 421–437 – Umbeck, John R. (1981), A Theory of Property Rights with Applications to the California Gold Rush, Ames: Iowa State University Press – Hirshleifer, Jack (1995), ‘Anarchy and its Breakdown’, 103 Journal of Political Economy, 26–52 – McGuire, Martin C. and Olson, Mancur Jr. (1996), ‘The Economics of Autocracy and Majority Rule: The Invisible Hand and the Use of Force’, 34 Journal of Economic Literature, 72–96 – Д. Норт, Д. Уоллис, Б. Вайнгаст «Насилие и социальные порядки» – Д. Аджемоглу, Дж. Робинсон «Почему одни страны богатые, а другие бедные» Смотрите также: Виталий Лейбин Режиссер Илья Хржановский: о современном человеке в момент катастрофы