Заплатка из фольги

COLTA.RU продолжает рассказывать про те выставочные события осени, которые пытались заставить нас забыть об эпидемии и в то же время косвенно осмысляли опыт того, что происходило в эти месяцы. 10 октября в Калуге закрывается выставка «Личный космос» (по ссылке ее можно посмотреть онлайн).

Кураторский проект Екатерины Рожковой создавался для калужского Инновационного культурного центра как часть программы VIII фестиваля современного искусства «Циолковский». В проекте приняли участие девять художниц: сама Екатерина Рожкова, Лиза Ольшанская, Катерина Ковалева, Кейко Кобаяси, Наташа Иванова, Катя Левенталь, Вера Хлебникова, Наталья и Мария Арендт.

Модная в 2010-е тема космизма неожиданно завернулась, как улитка, в свою собственную раковину: не то космическое оказалось сужено до приватного, не то частное развернуто в колоссальный космический размер. Основной схемой и метафорой космоса стало платье: детское или свадебное, платье-переход, платье-инициация или платье-воспоминание.

Главная работа, из которой, видимо, оформился весь замысел, — инсталляция самой Рожковой «Праздники», похожая на башню из старинной одежды. Художница пишет, что материал собирался по всей стране: тут и дореволюционные крестильные рубашки, и медицинские халаты, и платья шестидесятых годов. Рядом — изысканно-медитативный способ рассказать о семье и детстве: Кейко Кобаяси — японка, много лет прожившая в России, — награвировала в разном цвете детали орнамента 1940-х годов, взятые с ткани кимоно, сшитого ее бабушкой.

Попытка на бытовом уровне почувствовать историю, понять свою связь с событиями двухсотлетней давности, разбирая старые вещи, — несложная задача по сравнению с осознанием себя рядом с космическими масштабами. В этом смысле проект несколько завис между жанрами. Для рядовой «женской» выставки «на темы текстиля» он слишком наполнен сильными и противоречивыми смыслами. В то же время он точно не позиционирует себя как феминистский. Разговор ведется в гендерном измерении и касается личного опыта художниц, но задача участниц — скорее накопить и законсервировать свои ощущения, чем их проанализировать.

Итак, выставка собрана из близких по теме мемориальных капсул. Многие из них рассказывают о детях (о девочках) 1960-х — 1970-х годов, чьи платья шились и перешивались бабушкой или мамой, а макетировались советской властью. Школьная униформа или костюм снежинки были жесткими ячейками, установочными клише. В редких памятных случаях в эту ячейку проникали крупицы тепла, кустарные доделки, незаметные для постороннего глаза. Видимо, как какой-нибудь вязаный кисет, который солдат носит у сердца. Но если в руках у нас только кисет, позволяет ли он осознать масштаб, смысл и цели войны? И думает ли об этом сам солдат?

Главное ядро выставки — скорее всего, не сами материальные объекты, а чувство резкого и действительно космически непреодолимого перепада от монументального к интимному, так как между этими пространствами позднесоветская культура пролила целый Стикс запретов. На монументальном берегу все становится ответственным, грозным, политически значительным, там даже свадебное платье фабрикуется из парашюта. На частном берегу жизнь ничтожна вместе со всеми ее деталями: коммунальный скандал, корыто, стиральная доска, грубость воспитательницы, прогоревшее под утюгом марлевое платье. Возможно, для усиления контраста на выставке появилась дополнительная высотная доминанта, как красная звезда на шпиле, — реальная женщина-космонавт, первая дублерша Терешковой Ирина Соловьева (р. 1937). Несмотря на рекорды, первой женщиной в космосе она так и не стала, осталась человеком, а не памятником. И вот перед нами ее частный мир — архивные фото и рубашка с вышитой цифрой 2000 в честь двух тысяч прыжков с парашютом.

Как разобраться в эмоциях, если они принимают только монументальную форму? Как обжить ракету, вертолет, грузовик? Что делать, если тепло и уют воспринимаются как напечатанные слова XIX века, а быть девочкой — не то смехотворная, не то невыполнимая задача? Нужно ли проиграть, чтобы сохранить доступ к чувствам? Часть художниц ищет ответ в семейных династиях (Хлебниковы-Митуричи, Арендты-Григорьевы, Соколовы-Левентали). Сестры Арендт принимают скульптурные позы, утверждают, что изобрели способ «одеться в искусство», и шьют специальные наряды, чтобы униформа все-таки смогла стать чем-то уникальным. Символом заботы для Веры Хлебниковой оказался супрематический круг из фольги — заплатка, изготовленная отцом. Другие участницы (Катя Левенталь, Лиза Ольшанская, Катя Ковалева), наоборот, монументализируют свои воспоминания, создают чертежи, копии, архитектурные и живописные версии своих реальных домашних и детских платьев. Что же, есть шанс, что железобетон может не просто увековечить опыт материнства и заботы, но и сделать его более реальным и для культуры.

Большая часть личных историй рассказана без лишней лирики и иногда даже немного безлично («Это платье 30-х годов я купила на барахолке. Впервые я написала его много лет назад, но холст сгорел вместе с домом»). Но заканчивается «Личный космос» неожиданно звонким монументальным ударом — картиной-фреской Наташи Ивановой. На ней уже не советские, а современные девушки, молодые медсестры в белых халатах.

Пятиметровое панно должно было отсылать к цеховым портретам XVII века, но ассоциируется оно, скорее, с молодежными муралями семидесятых годов. Одно отличие: в модернистских композициях всегда есть гендерное напряжение, мужчины и женщины строят новый мир, дополняя друг друга. Здесь — утопия чувствительности без конца и края: армия идеальных двадцатилетних смотрит на зрителя, как спокойные мадонны, вежливые дочери-сиделки, готовые выслушать и вылечить каждого, кто запер свои эмоции в черный ящик. В резком свете космической темы медицинская метафора оказалась заметно глубже, чем многие образы героев пандемии, но на выставке три поколения так и не встретились: слишком большой холст в Калугу привезти не получилось.

Екатерина Рожкова. Праздники