Главный редактор «Медиазоны» Сергей Смирнов рассказывает о своем аресте в Сахарово

На свободу после 15 суток административного ареста из Центра временного содержания иностранных граждан в Сахарово вышел главный редактор издания «Медиазона» Сергей Смирнов. Он был вначале арестован на 25 суток за ретвит шутки о самом себе — с указанием даты несогласованного митинга сторонников Алексея Навального. Позже срок уменьшили, однако взамен в Сахарово был ужесточен режим: Смирнова перевели в камеру с пылающими батареями, отчего у него резко стало подниматься давление. Лишь после вмешательства СМИ и правозащитников главреда «Медиазоны» вернули в более сносные условия. Всю ситуацию он и его защита считают абсолютно незаконной, поэтому уже подали жалобу в ЕСПЧ. После выхода из Сахарово Смирнов дал интервью спецкору «Новой» Вячеславу Половинко. Мы выяснили, стал ли Смирнов “авторитетом”, можно ли подружиться с охраняющими тебя тюремщиками, получилось ли в России устроить Недобеларусь — и наконец, что Смирнов думает о Clubhouse.

«На второй день поняли, что мы “политические”»

— Сразу спрошу: как давление? Последний раз вообще-то за здоровье человека публично так, по-моему, волновались во времена Ельцина ну и за Навального в прошлом году.

— Давление сейчас уже нормальное, но неужели настолько все было серьезно? Общая солидарность до меня докатилась в Сахарово лишь частично. Понимаешь, у меня же [из источников информации] было только «Эхо Москвы» в какие-то дни. Я вот про смешное скажу, хотя вы и так знаете, наверное: ко мне позавчера приезжал последний раз наш заместитель главного редактора Митя Ткачев,

пытался передать все последние номера «Новой газеты» — и ему запретили это сделать: сказали «на воле почитает». Это просто издевательство!

— Это было сделано специально или таков регламент?

— Мне вообще всегда хочется думать о людях хорошо, и поэтому я заранее по умолчанию считаю, что это все было сделано не специально.

— Главный редактор издания, которое пишет про всякую жуть в России, после 15 суток все равно считает, что все хорошо.

— Слушай, зачем сразу плохо о людях судить?

Мне кажется, был ко мне какой-то персональный подход, но 15 суток — это не 15 лет, ну объективно. Самое неприятное было с камерой и с давлением, но все сделали, перевели. Что теперь переживать?

— К слову, резонанс вокруг твоей персоны скорее тебе помогал или мешал в коммуникации с сотрудниками Сахарово?

— Это интересный вопрос. Он скорее помогал, потому что ко мне относились с некоторым опасением: бог знает, что он там скажет, что выдаст и что СМИ напишут. Особенно опасение было поначалу: начальник [Сахарово] ходил, комиссии всякие. Они очень обиделись на публикацию этой фотографии, где 28 человек на 8 мест. Нам говорили: мы же не специально, это все, чтобы люди не мерзли на улице. Мы отвечали, что все понимаем, но люди, которые пришли с улицы и сутки провели на ногах, заходят и видят камеру на 8 человек, а там их 28 — это тоже не супер. Вот такое примерно общение было.

— А потом, когда условия ужесточили?

— Условия ужесточились, когда нас начали всех перекидывать из камеры в камеру. Я уверен, что это был приказ полиции после скандирования и после видео «Свободу политзаключенным!» Возможно, силовики посчитали, что я самый главный и один из инициаторов всех этих акций — поэтому, мол, меня надо подальше запихнуть в 228-ю камеру. Нам начальник изначально обещал, что мы будем сидеть все вместе. Через неделю концепция поменялась.

— Номер камеры — 228 — случайно подобрали?

— Я сидел в четырех камерах, и у них у всех были смешные номера. Первая камера была под номером 148 — это статья «Нарушение права на свободу верований». Потом была 338-я камера — «Двойное гражданство», статья [одного из основателей «Медиазоны» Петра] Верзилова. Потом была 228-я (статья, связанная с наркотиками — Ред. ), а четвертая была 107-я — это самая редкая из всех перечисленных и не самая известная статья «Убийство в состоянии аффекта».

— Тебя постепенно к чему-то готовили.

— Склоняли, я бы сказал.

— Сами постояльцы Сахарова тебя за авторитета считали?

— Мы же сидели политическим блоком, и, конечно, они скорее меня считали старшим товарищем, который будет рассказывать байки, что-то про оппозицию, что-то про историю. Там же в основном молодые ребята плюс был еще Дима Иванов, опытный уже активист, который отсидел много суток — так что у нас была хорошая атмосфера. А вот чтобы авторитетом — это просто никому было не нужно, в принципе все более-менее в равных условиях находились.

Единственное: я мог кому-то сообщить, что происходит, и это становилось резонансным.

Я там разговаривал с кем-то из наших, что-то тревожное рассказывал, и все понимали, что через два-три часа об этом могут сказать по «Эху Москвы». Это была своего рода страховка от того, чтобы с нами неприятного не произошло.

— То есть у вас такой был отложенный Clubhouse.

— Не надо мне эти слова говорить! Я пропустил всю эту штуку, мне теперь придется погружаться в нее, а мне не хочется.

— С кем из сотрудников ты там сдружился?

— Ну какая с сотрудниками может быть дружба?

— По крайней мере, ровные отношения с кем-то были?

— Были очень неплохие сотрудники, которые по-человечески относились и выполняли твои просьбы и что-то для тебя делали. Были и те, кто относился к тебе негативно. У меня при этом не было желания с кем-то сближаться и что-то дополнительно делать. Если просишь по-хорошему и это выполняют — ну спасибо, молодцы, есть вполне душевные люди.

— А какие-то «ништяки» с их стороны были?

— Телефон могли разрешить подержать у себя подольше, чем 15 минут.

— Негусто.

— Там ведь ограниченное количество этих «ништяков». Что они могут? Провести кабельное телевидение, чтобы я посмотрел канал «Дождь», или принести красную икру?

— Скорее уж, «Россию 1».

— Спасибо, я там очень комфортно обошелся без нее.

— Когда ты смотрел на всех этих сотрудников, какое у тебя сложилось ощущение: они верят в то, что вы все — действительно, правонарушители?

— Не-не-не. Там же сотрудники в ЦВСИГе состоят из самих работников Сахарово и 2-го оперполка полиции. Они не очень вникают в то, виновны мы или невиновны, но на второй день они сделали вывод, что мы все «политические» — и по-другому они нас не называли. Даже в коридоре: «“Политические”, готовимся на прогулку!»

— А контакты с «неполитическими» у вас были?

— Ко мне накануне выхода в камеру посадили человека, задержанного за распитие — но это было скорее исключение под самый занавес, потому что у меня было довольно много суток. А так нет: в этом центре ведь находятся мигранты, и у мигрантов и иностранцев другой режим, они с нами не должны соприкасаться. Я вот с некоторыми из них пересекся в медпункте, и оказалось, что это очень интересно, особенно если узнать, из каких они стран. По крайней мере, те иностранцы, которые были на нашем этаже, не из типичных стран Центральной Азии. Например, у нас был один туркмен, что само по себе интересно, был человек из Демократической Республики Конго, был нигериец, был кубинец, а накануне моего выхода добавился еще и сенегалец.

— Я полагаю, что все пятеро считают, что в Сахарово лучше, чем у них в странах.

— Ну не знаю: Сенегал, к примеру, это вполне нормальная страна. Мне кажется, мы немножко отстали от уровня понимания того, что происходит в Африке, а скоро нам вполне серьезно придется сравнивать Россию с ведущими странами Африки, многие из которых вполне себе демократически развиваются. Есть Гана, есть Кения, есть не самый плохой Сенегал. Уровень жизни еще там сильно отстает, но, я думаю, еще лет 20-30, и мы будем сравнивать себя с ними.

— Ты с человеком, которого посадили к тебе в последний день, побеседовал на политические темы?

— Да, но скорее это он со мной вел беседу на политические темы. Вообще, не надо недооценивать уровень политизации людей, попадающих в такие места. Мне кажется, я там вообще был самым умеренным. Этот человек в основном рассказывал про себя, я больше молчал. Аполитичности нет никакой. Причем я с ним согласен, что его «приняли» по беспределу только потому, что был приказ сажать всех нарушителей на «сутки» из-за этих митингов. Поэтому он на 10 суток «поехал» вообще не по делу. Я понимаю, конечно, его недовольство. Его утром задержали в Чертаново полицейские, привезли в отдел и сказали, что вот, мол, вы выпивали же с утра. Он: мы вообще немного выпили, по 100 граммов с утра. Полиция: ну, знаете, такой приказ есть, что из-за всех этих митингов максимально давать всем сроки, извините.

Признаешься — мы дадим 10 суток, не признаешься — 15. Хорошая альтернатива?

Чему ему радоваться?

— Но он мог сказать, что, раз все это из-за митингов, значит, в его бедах виноваты митингующие.

— Этого не было абсолютно.

— А еще раньше те люди, которые даже чем-то были недовольны, обычно говорили: ну да, в стране все не очень, зато Путин красавчик, вон как Америке дает просраться.

— Ничего такого не слышал от него.

«Приказ генералов важнее стеснения»

— Давай вспомним момент твоего задержания.

— Какого из (улыбается)?

— Первого, после которого тебя выпустили в конце дня. По каким признакам ты понял, что за тобой идет слежка?

— Когда люди, похожие на оперативников, начали яростно звонить по телефонам и при этом в упор на меня смотреть. Тогда я понял, что, скорее всего, сейчас меня будут задерживать. Вообще, рядового оперативника не настолько тяжело распознать: мне кажется, это только сами оперативники думают, что их очень сложно вычислить среди всех остальных людей.

— Ты был удивлен, что тебя задерживают?

— Частично был удивлен, но я понимал, что раз был обыск у мамы, раз было предупреждение от полиции, то накануне митинга со мной может что-то подобное произойти. Поэтому я и пошел гулять не один, а позвал своих редакторов, которые были недалеко, и они подъехали, чтобы сообщить всем, если что-то со мной случится.

— Почему силовики перестали стесняться задерживать людей, у которых в этот момент рядом или в шаговой доступности дети? Сначала Азар, теперь ты.

— Не то чтобы они перестали стесняться.

Просто у них есть приказ, а приказ генералов важнее стеснения.

Мало того, в этот раз полицейские в принципе, помявшись, были готовы час-полтора подождать мою жену. Но я подумал: зачем мы будем задерживать друг друга, стоять с полицейскими и ребенком полтора часа на улице? Ребенок знает моих редакторов, жена едет домой — и у меня в этом плане особых претензий нет.

— Ты обозлился, что это произошло при ребенке?

— Конечно, это очень неприятно. Главное — задержали бы из-за чего-то, а тут лишь для того, чтобы дать повестку. Что, не могли нормально просто ее прислать? Правда, очевидно, что мне хотели сутки дать уже в понедельник, но в том числе из-за резонанса с ребенком пришлось меня выпускать, поэтому «сутки» пришлось давать в среду.

— Когда мы переписывались перед судом, ты сказал, что практически уверен: тебя закроют. Почему? Ведь если один раз назад сдали — могли сделать это снова.

— Слушай, я же видел реакцию Дмитрия Пескова, очевидно, что он говорит не на основании своего личного мнения, а собрав какие-то сведения. И, судя по тому, что говорил о моем случае Песков, и судя по тем срокам, которые всем давали, я подумал, что вряд ли будет штраф. Скорее всего, это будут какие-то «сутки», потому что [в логике власти] нельзя давать назад. Если всех сажают на «сутки», если Песков говорит, что «все нормально с протоколом», конечно, ты думаешь, что надо собрать сумку с вещами.

— Много планов пришлось сдвинуть?

— Много, но это не смертельно. Меня больше беспокоило, что я выполняю много каких-то не очень заметных домашних дел (ладно, для «Медиазоны» это тоже стресс-тест был определенный!): все-таки у нас в семье ребенок, две таксы, два кота. У меня есть мама, из-за которой я очень опасаюсь, когда она выходит из дома. Сделаем ей скоро прививку, но тем не менее у меня много таких бытовых дел, которые теперь навалились на жену.

— Как семья в целом перенесла твое отсутствие?

— Хорошо перенесла. Жена молодец, ребёнок бодрый, животные рады.

— Когда тебе в итоге дали срок, и ты услышал цифру «25», твоя первая реакция была…

— Хорошо, что не тридцать.

У меня по этому поводу была самая моя удачная шутка в твиттере, судя по количеству лайков: я написал про 25 суток, а следующим твитом: «Надеюсь, меня не уволят из “Медиазоны”».

— Ты попал в Сахарово впервые. Какие эмоции ощущаешь в момент, когда ты входишь в помещение, а там куча людей набилась и вот эта неприкрытая чаша Генуя бросается в глаза?

— Да особых эмоций не было. Только понимание, что проведу здесь 25 суток.

— Да, однако можно сказать, что обстановка норм, а можно, что очень плохая.

— Я бы сказал так: не норма, но и не … [совсем плохо]. Самая правильная реакция — ну такое.

— А для всех остальных подобная обстановка стала шоком?

— Со мной было несколько молодых ребят, которые хотели сидеть именно со мной в камере, и они были, скорее, довольны, что оказались в этом помещении. Мне кажется, с самого начала не было такого негативного настроя. Да и у нас наладилась жизнь довольно быстро: у нас даже была шторка для этой чаши Генуя, оставленная бывшим мигрантом.

— На воле ваши злоключения, особенно во второй части, когда уже пошло ужесточение, в основном сравнивали с Беларусью — с Окрестина и так далее. Какие сравнения звучали в Сахарово?

— Ничего конкретного не было, но это, конечно, не Беларусь. Мы же видели, как там избивали людей и какие там были условия. Недобеларусью называть ситуацию тоже не хочется. Было беспрецедентное давление, беспрецедентное количество арестов на «сутки» — но не более того. Коллапс — самое удачное слово для описания этой ситуации. Чего точно не было, так это панических настроений и ощущения, что все катится в ад.

— К чему в таких условиях быстрее всего привыкаешь?

— Быстрее всего в таких условиях привыкаешь к закрытой двери.

— Это скорее раздражает?

— Не то чтобы раздражает. Ты понимаешь, что ты в этом месте и никуда отсюда не уйдешь. Тебя эта мысль, наверное, тревожит десять-пятнадцать-двадцать-тридцать минут, а потом ты с этим свыкаешься.

— А дольше всего к чему привыкаешь?

— Очень тяжело привыкнуть к отсутствию постельного белья. Очень некомфортно было смириться с тем, что нет свободного кипятка: ты понимаешь, что не можешь попить чай, когда захочешь. Там есть некоторые возможности и ухищрения, чтобы раздобыть кипяток, но это тяжело. Довольно неуютно было со светом: он очень плохой, и мне было лично тяжело читать. Причем днем свет блеклый, а ночью наоборот включается такой медицинский фонарь с белым светом — это очень неприятно.

— На апелляции, после того как объявили, что срок снизили до 15 суток, у тебя был ТАКОЙ взгляд. Что он означал?

— Удивление, что отняли эти десять суток.

— Ты даже не рассчитывал на это?

— Нет. Я готовился остаться на все 25 суток, поэтому сокращение на 10 суток — я не могу сказать, что оно меня полностью обрадовало, — но это было неожиданно. Это как в футболе, когда две команды, за которые ты не болеешь, вдруг начинают забивать красивые голы друг другу. Вау, ничего себе! Вот такая реакция у меня была.

— Остальные, судя по видео, не очень удивились.

— Так остальные работали вокруг! Им надо было сообщать везде о результате, а у меня телефона не было, я мог только в разные стороны махать своей головой. Я, кстати, начал махать ею в тот момент, когда судья сказал фразу «тем не менее, суд первой инстанции не учел, что Сергей Смирнов — главный редактор издания…» Не учел. Ничего себе! Значит, будет послабление! Правда, я думал, что хорошо, если пару суток снимут. А тут сразу десять. Демократия, оттепель! Будем считать, что оправдали.

«Нам так сказали: вольный режим кончился, будет как в тюрьме»

— Расскажи тезисно: что происходит в первые часы после ужесточения режима?

— Первые часы — это когда у тебя прошел обыск, потом тебя обыскали еще раз и перекинули в другую камеру. В этот момент думаешь, как сообщить родным и близким друзьям, что с тобой происходит, с учетом того, что телефон тебе давать не собираются. Потом думаешь, как сделать так, чтобы в камере было прохладно, поскольку до невозможности жарко. Ну и думаешь, на какие меры можно пойти, чтобы как-то изменить ситуацию.

— Ужесточилось ли как-то отношение сотрудников к вам в том смысле, что если раньше общались корректно, то теперь стали грубо?

— Формально нет, но ты постоянно несколько часов сталкиваешься с отказами по любому поводу: не положено, нельзя, ждите, пока сообщим начальству. Список «отмазок» не очень оригинальный. Правда, в итоге в тот же день нам все-таки дали позвонить и сообщить, что происходит, поэтому нам стало легче после такого ужесточения. Надо понимать, что подобная смена режима исходила не от сотрудников Сахарово, а от 2-го оперативного полка. Вот со мной сидел Глеб Марьясов, его перед подселением ко мне обыскивали два раза. Это и есть ужесточение режима. Меня тоже обыскивали, руки к стене, полностью переворачивали сумку.

— Было видно, что это делается демонстративно?

— Было видно, что нам так говорили: ваш вольный режим закончился, теперь будет как в тюрьме.

— Люди, которые там сидели и которые столкнулись с ужесточением, как-то от этого внутренне озлобились?

— Трудно судить. Те, с кем я сидел, кажется, не озлобились. Я бы вообще не делал кардинальных выводов из того, что они отсидели эти «сутки». Эти люди как готовы были выходить на улицу, так и остались готовы; как готовы были сесть под арест — так и готовы сесть.

— Все люди, с которыми ты там сидел, «навальнисты»?

— В том или ином виде — да. Это сторонники Алексея Навального или те, кому что-то может не нравиться в его действиях, но их всех взбесил в любом случае его арест. И они все, конечно, сторонники изменения так или иначе политического режима в стране.

«Общество к реакции не готово»

— Ты вышел практически одновременно с анонсом выхода России из Совета Европы. Чего это она?

— Я-то думаю, что никто ниоткуда не выйдет. Уж точно не Петр Толстой будет принимать это решение. Принимать решение в итоге будет Путин, а у него есть особое мнение. Мне кажется, что если бы Россия захотела, она бы давно из СЕ вышла и уж явно не из-за какого-то нервного решения по Навальному. Решение российской власти не нравится, ну так им и по ЮКОСу решение не нравится, но ничего, живут себе. Но вообще, конечно, это все звучит очень печально, потому что мы видим Беларусь, которая не в Совете Европы, и у нее развязаны руки.

Конечно, мне очень жаль. Мне же компенсацию получать в конце концов! Стараюсь на этом обогатиться!

— Присмотрел себе домик какой-нибудь?

— Присмотрел себе домик, новую машину, новый бизнес.

На выплаты из европейских судов, я думаю, мы развернем огромное издание, которое будет приносить доход (смеется).

— Твой арест — это удар по тебе лично или по всей «Медиазоне»?

— Честно — не знаю. Скорее, по мне, иначе были бы какие-то шаги и в отношении издания. Я не знаю, в какие я списки попал, и не факт, что мы вообще слишком правильно понимаем всю эту логику: может быть, там сидел какой-то младший лейтенант и лишь сопоставлял числа. Увидел, что у меня в твиттере есть 23-е число, и я попал в «суперчерный список», поэтому и получил по итогу свои 25 суток.

Знаю только, что оперативники уголовного розыска, которые вручали мне предостережение, вообще были не в курсе, кто я такой.

— Я думал, что в полиции Смирнова все знают.

— Нет, конечно, не надо преувеличивать. Разумеется, нет.

— По крайней мере, казалось, что все в полиции знают «Медиазону».

— Тоже не надо преувеличивать. У них другие интересы. Рыбалка, охота, бои без правил — вот чем они интересуются. «Медиазону» кто-то знает, а кому-то просто плевать: восемь часов смену отработал, нормальными делами заниматься надо, а не этой вашей фигней

— Как ты считаешь, после этой волны протестов у тех, кто на них выходил, есть какая-то усталость от произошедшего?

— Я же не активист, я не очень понимаю, что они чувствуют. Но я вижу наш трафик — и он нормальный (смеется). Донаты тоже неплохие.

Я выгодоприобретатель своих пятнадцати суток, можно сказать.

— Мне кажется, режим сейчас работает на «Медиазону».

— Я бы не стал этого исключать. Проверку устроил бы, кстати, внутри силового блока по поводу симпатизантов. Вообще же, ситуация такая, что вообще никому ничего не ясно.

Власть решила продемонстрировать, что при необходимости сразу устроит Беларусь.

И вроде все очень жестко — а все равно непонятно ни что будет на выборах в Госдуму, ни в случае других протестов. Кажется, ситуация ни в какую сторону не качнулась. Власти продемонстрировали свою готовность всех сажать на «сутки» и, если надо, заводить массу уголовных дел. А как будто мы этого не знали раньше? Ну серьезно! Единственный вывод, который для себя может сделать власть сейчас — что полицейский аппарат неплохо работает.

— После того, что с тобой произошло, будешь ли ты вести себя аккуратнее в сетях?

— Да я и так всегда был аккуратным. Я же на митинги не хожу. Шутить, что ли, меньше буду? Не буду. Может быть, чуть аккуратнее смотреть на даты проведения акций.

— Многие сравнивают происходящее с тем, что это похоже — ты как историк сейчас будешь очень сильно злиться, — на 1937-й год. Примерно так все начиналось и тогда. Сейчас все так и начинается?

— Мне кажется, все-таки это не 37-й год.

В XXI веке 37-й год будет таким, что нам просто камеры вживят и чипы — и будут за нами следить.

Что точно неприятно — власти хотят показать силу. Сейчас им кажется, что у них расцвет реакции, и они будут пытаться наращивать давление. Но я считаю, что российское общество к этой реакции совершенно не готово и не готово ее поддержать. А это довольно важно. То есть реакция может долго продлиться, но она будет терять популярность. Но, конечно, аресты и репрессии продолжатся.

— То есть у «Медиазоны» работы не убавится.

— Да, увы, вряд ли можно думать о нашем роспуске в ближайшее время.