В США нашли неизвестное стихотворение Владимира Набокова, посвященное (внезапно) Супермену

Режиссер Михаил Идов его перевел. «Медуза» публикует этот текст

Литературовед и переводчик Андрей Бабиков нашел в Библиотеке редких книг Йельского университета стихотворение Владимира Набокова «The Man of Tomorrowʼs Lament», посвященное Супермену и Лоис Лейн. Стихотворение написано в 1942 году, оно никогда не публиковалось — однако известно, что Набоков отправлял рукопись в журнал The New Yorker (но его так и не напечатали, посчитав непонятным). Судя по всему, Набоков вдохновился обложкой 16-го выпуска комикса о Супермене, на которой Кларк Кент и его подруга Лоис Лейн смотрят на статую супергероя. Режиссер и писатель Михаил Идов не раз обращался к творчеству Набокова, в том числе он несколько раз писал о нем в The New Yorker. Идов перевел найденное стихотворение «Плач человека завтрашнего дня». «Медуза» публикует этот текст с комментарием автора перевода.

Михаил Идов

Самое изумительное, на мой взгляд, что этим стихотворением Владимир Набоков в 1942 году предвосхищает не только комикс The Watchmen («Хранители») и основную сюжетную коллизию сериала The Boys («Пацаны»), но и — одним изящным упоминанием Берхтесгадена (в котором стоял замок «Орлиное гнездо») — на 60 лет опережает пулитцеровский роман Майкла Шейбона «Потрясающие приключения Кавалера и Клея», в котором Супермену дают-таки разобраться с Гитлером. Более того, он на ходу изобретает понятие пасхалки для фанатов: желтое небо, статуя в Центральном парке и даже реплика Лоис Лейн взяты с конкретной обложки 16-го выпуска комикса.

Вряд ли сам Набоков считал это стихотворение большой удачей — на тот момент он все-таки еще только осваивался в английском: «чемпион по фигурному катанию встал на роликовые коньки», как он скажет [своей жене] Вере. Но 20 лет спустя, уже достигнув на своем втором языке недостижимых высот, он ровно этим же размером и с парой очень похожих приемов напишет стихотворную часть «Бледного огня». Так что перед нами очередное и крайне своевременное напоминание, что нет литературы высокой и низкой, а есть идеи остроумные и нет.

Владимир набоков

Плач человека завтрашнего дня

Носить очки — мой долг. Иначе враз

И легкие ее мой суперглаз

Узрит, и печени дрожащий ком

Покажется, как в водорослях сом,

В сени костей. Измученный изгой,

Слоняюсь я по свету, словно мой

Из «Лира» соименник. Весь мой вид —

Носи я хоть трико, хоть тройку-твид —

Мне ненавистен: и могучий торс,

И каждой мышцы корабельный трос,

И синий чубчик. Ключ моей хандры —

Не пропасть, разделившая миры

Фантазии и Факта от и до

(Мне не слетать в «Орлиное гнездо»

И даже по призыву не попасть);

Меня постигла худшая напасть.

Я молод, полон сока, что твой клен,

И, что неудивительно, влюблен.

Но все позывы сердца и души

Стальной рукой не хочешь, а души:

Моя любовь — землетрясенье, смерч,

И брачный час сулит невесте смерть,

Отелю снос, а рядом с ним домам

Как минимум ремонт оконных рам.

А ежели она переживет

Сей взрыв любви? Какой зачнется плод?

Что за младенец ринул бы на свет,

Сбив с ног врача? Он в возрасте двух лет

Сломал бы в доме каждый стул и стол,

А ножкой топнув, рухнул через пол;

Нырял в колодец в три; в четыре-пять

Сигал бы в печь на «я иду искать»;

К восьми играл бы в поезда, подняв

Над головой всамделишный состав;

А к девяти бы всех моих врагов

Избавил от оков. И был таков.

Вот почему, где я бы ни летал,

Как высоко, как ни был плащ мой ал,

Погони за карманниками мне

Скучны. Парю в небесной желтизне

Один. Плечистый, но сутулый Кларк,

Из мусорного бака взяв пиджак,

Сминает плащ и прячет в тот же бак.

Год-два спустя: аллея, Централ-Парк,

И статуя моя. И женский вздох:

«Ах, Кларк, как он чудесен!» Да, неплох,

Я бормочу, вздыхая втайне — но

Обычным парнем быть мне не дано.