«Лукашенко всерьез задумался о форматах своего ухода»: белорусский политолог Артем Шрайбман об итогах и будущем белорусских протестов

В понедельник исполнился год выборам президента Белоруссии, которые едва не положили конец 25-летней карьере Александра Лукашенко как единоличного правителя страны. За подсчетом голосов последовали невиданные по массовости протесты и столь же беспрецедентные в своей жестокости репрессии.

Тогда одна из лидеров протеста Мария Колесникова говорила The Bell, что оппозиция добьется победы — или «Беларусь будет закатана в асфальт». Пока история идет по второму сценарию. Колесникова и десятки ее соратников в тюрьме, часть из них уже получила многолетние сроки, других это ждет. Крупнейшие независимые СМИ страны разогнаны, общественные организации закрыты, тысячи белорусов уехали.

В годовщину белорусских выборов The Bell поговорил с белорусским политическим аналитиком Артемом Шрайбманом (ему тоже пришлось покинуть страну из-за угроз) о том, почему победы протеста не случилось, какую роль в этом сыграла Россия и что ждет Белоруссию в будущем.

Что будет дальше

Белоруссия уже год находится в политическом тупике, и выхода из него не видно. Какие сценарии развития ситуации в стране вообще возможны?

Их множество и они все одинаково вероятные, как в том анекдоте про динозавра: шансы 50:50, либо ты его встретишь, либо нет Лукашенко оттягивает разрешение кризиса. Очевидно, что он не идет на уступки протесту. Но и контролируемое разрешение кризиса через конституционную реформу и контролируемый транзит он откладывает, и это заметно. Чем дольше происходит это откладывание, тем выше шанс, что изменения произойдут не по контролируемому, а по стихийному сценарию.

У Лукашенко есть много стимулов прокрастинировать и не принимать принципиальное решение: неясно, как контролировать преемника, санкции – не время шарахаться, да и в целом нынешняя конституция для Лукашенко удобна. Пока они перевешивают стимулы уходить. Чем дольше он будет откладывать, тем выше вероятность, что мы спустимся в новую воронку насилия и эскалации. В этом случае кризис может развязаться очень неожиданно, просто мы не знаем когда, это произойдет.

Есть и базовый сценарий, при котором Лукашенко все-таки удается не допустить множества ошибок и провести контролируемый транзит. Но на каком временном отрезке это произойдет, сказать сложно, может быть год, может быть четыре, пять. Он пообещал не идти на новые выборы. И мне кажется, что пойти на новые президентские выборы ему действительно будет сложно пойти и в глазах Москвы, и в глазах собственной номенклатуры, и уж тем более в глазах белорусов.

Так что вопрос не в том, пойдет ли он на выборы, а в том, когда он решит их провести и какую роль отведет себе в новой конфигурации власти.

Но какой бы она ни была, я считаю, что довольно быстро после его формального ухода с президентского поста на какую-то почетную должность новый президент уйдет в «свободное плавание» и перестанет слушать своего предшественника.

Что сейчас происходит в стране в политическом плане? Если вкратце, что в конституции, которую предлагает Лукашенко?

Если вкратце, то происходит реакция, фаза контрреволюции и подавления всего живого. В Конституции, которую предлагает Лукашенко, описана президентская республика с чуть ослабленными полномочиями президента, но, тем не менее, с сохранением рычагов контроля за властью. Эта конституция не отвечает на вопросы, которые ставил протест и поэтому не является решением кризиса. Но если Лукашенко рассматривает ее как прелюдию к транзиту власти, она может стать ступенькой к разрешению. Но здесь очень много «если».

Когда голосование? И если ли вероятность, что и оно обернётся протестами?

Голосование по Конституции, по словам Лукашенко, должно пройти до февраля 2022 года. Думаю, так оно и будет. Вероятность того, что оно обернется протестами, небольшая, потому что в конституционном референдуме нет понятной повестки, против которой может выступить оппозиция.

Поддержать новую конституцию – значит поддержать Лукашенко. Голосовать против – значит голосовать за нынешнюю супер-президентскую Конституцию. Ну а бойкот это не мобилизационная тактика, в отличие от борьбы за украденную победу – потому что тут вы ни за что не голосовали. В общем, очевидных предпосылок к протесту нет, они могут быть только неочевидными и могут возникнуть только из-за ошибок власти.

Почему белорусский протест не победил

— Вы помните свои эмоции год назад? Вам тогда казалось, что Лукашенко получится дожать или все-таки нет?

— За этот год было столько эмоциональных американских горок, что многое затерлось. Но я почти уверен, что год назад эмоции были разные, потому что все быстро менялось. До 9 августа [день президентских выборов. – The Bell] было ощущение, что тучи сгущаются, и все идет к очень серьезному столкновению — которым, в принципе, все и закончилось. В воздухе была разлита тревога. Потом было отключение интернета, массовое насилие — это вызвало шок. Регулярные разгоны, избиение людей, стрельба по окнам резиновыми пулями была прямо около моего дома. По ночам были слышны взрывы светошумовых гранат.

Следующие две недели эмоции были, можно сказать, победными. Было ощущение, что победа протеста вполне возможна. Сразу после выборов, 12 августа, я, на волне жутких репрессий, написал на сайт Carnegie текст, где предсказывал курс событий (В статье говорилось: «Если протесты выдохнутся под прессом силовиков – а это сегодня выглядит вероятным сценарием, – власть вряд ли удержится от показательной ответной порки». — The Bell). И следующие две недели он казался ошибкой, я думал: «блин, как можно было так промазать, только что написал текст, а все пошло в совершенно другое русло». А потом все постепенно вернулось к этому моему прогнозу. Думаю, все проходили эти же эмоциональные стадии.

Справка

По итогам выборов, объявленным ЦИК Белоруссии, Лукашенко набрал 80,1% голосов, объединенный кандидат от оппоозиции Светлана Тихановская — 10,1%. Независимые данные говорили об обратном. По оценке платформы «Голос», как минимум 30% протоколов были сфальсифицированы. Платформе удалось достать чуть меньше полутора тысяч протоколов (22,7% от их общего числа). В них Тихановская набрала больше 80% от всего числа голосов, которые ей «отписал» ЦИК. Из этого в том числе делался вывод о фальсификациях. О них есть и множество свидетельств от участников комиссий.

Вечером 9 августа Минск и другие города захлестнула волна протестов против нечестного подсчета голосов. Власти реагировали с беспрецедентной жестокостью. Против протестующих применяли светошумовые гранаты, резиновые пули, водометы. Задержанных пытали. Уличные акции и разгоны продолжались. 16 августа в Минске прошла самая масштабная акция протеста в истории современной Белоруссии, в ней участвовало больше 200 тысяч человек. Начались забастовки рабочих. Приехавшего на Минский завод колесных тягачей Лукашенко освистали, соцсети и независимые белорусские СМИ наводнили истории силовиков, срывающих погоны, и увольняющихся сотрудников госканалов.

Но через пару недель ситуация изменилась. Лидеров протеста или принудили уехать из страны, или посадили в СИЗО. На протестующих начали возбуждать уголовные дела. Стало ясно, что никаких наказаний силовиков за пытки не будет. К январю 2021, по данным правозащитников, за участие в протестах было заведено больше тысячи уголовных дел. Общее число задержанных уже превысило 35 тысяч человек.

Более подробно хронику событий можно почитать у наших коллег из Meduza и BBC.

— Какой момент стал поворотным, когда стало понятно, что пока победы революции не будет?

— Я не думаю, что был какой-то один момент. Это был эволюционный процесс: постепенно марши в регионах становились менее многочисленными, потом становилось меньше участников и в столице. Затем потихоньку начинались репрессии. В целом, к концу августа 2020 уже было понятно, что власть не собирается сдаваться и мирно уходить, что противостояние будет либо очень затяжным, либо насильственным, кровавым.

Финальным моментом, когда стало очевидно, что общество не готово переходить к радикализации в ответ на насилие со стороны власти, была гибель Романа Бондаренко в ноябре 2020 [31-летнего минчанина избили в его дворе люди в штатском, действовавшие при поддержке силовиков. Он пытался пресечь их попытки уничтожить протестную символику. Бондаренко умер в больнице – The Bell]. Даже после нее протесты не вышли на какой-то качественно новый уровень ни по радикальности, ни по массовости.

Это был процесс угасания численности уличных акций под действием репрессий. Но я не верю в некую заданность, что случился перелом, после которого пошел тренд на поражение революции. Мне кажется, нет этой заданности и сейчас.

— С репрессиями сейчас сталкиваются только журналисты и активисты – или и рядовые граждане тоже?

— Под репрессии многократно попадали случайные люди, никак не связанные с политикой и активизмом. Так было с самого начала, когда на акциях гребли всех подряд, например забегая в кафе, где спрятались оппозиционеры. ОМОНовцы могли задержать всех мужчин, которые там сидели. Или на выходе из магазина людей, которые шли с продуктовыми авоськами.

Это продолжалось вплоть до весны 2021 года, когда происходили последние вспышки протестов, или даже было просто ожидание, что в каких-то точках города они могут произойти. Там задерживали всех, кто хоть как-то походил на организованные группы. Например, в марте задержали группу с экскурсоводом. Экскурсоводу дали 15 суток. Это происходит постоянно.

Но есть и системные, не уличные репрессии. Месяц назад начали закрывать белорусские НКО. Уже закрыли десятки общественных организаций, в том числе никак не связанных с политикой: благотворительных, бизнес-школ, экологических, гендерных, защиты прав инвалидов. Просто позакрывали все, что плохо лежало. От этого очевидно пострадали люди, особенно в случае с благотворительными организациями — там, например, получали помощь больные дети. И в этом смысле репрессии тоже не выбирают своих жертв.

Немецкий центр ZoiS проводил опрос, который показал: 20% белорусских горожан либо лично, либо через близких людей столкнулись с государственным насилием. Очевидно, что эта цифра включает в себя множество случайных людей.

Справка

В конце мая 2021 года власти разгромили редакцию одного из самых популярных СМИ в Белоруссии TUT.by. Его читали 63% пользователей белорусского интернета. Силовики пришли в редакцию и домой к ее сотрудникам с обысками, 15 журналистов оказались в тюрьме. Оставшиеся на свободе уехали за границу и запустили новое издание — Zerkalo.io. МВД Белоруссии потребовало признать этот сайт экстремистским, как и сам TUT.by.

В июле экстремистскими признали сайт и соцсети оппозиционного канала «Белсат». К реальным срокам в колонии приговорили двух его журналистов.

Всего с начала протестов журналистов, в том числе и российских, задерживали более 400 раз. По данным агентства БелаПАН, свободы лишились около 30 сотрудников СМИ.

В конце июля 2021 в Белоруссии одновременно закрыли полсотни НКО: правозащитных, экологических, образовательных и культурных. Лукашенко заявил, что все они занимались организацией протестов и сообщил Владимиру Путину, что силовики «очень активно начали работу» по «мерзопакостным полутора тысячам НКО». Сотрудников НКО, не связанных с политикой, задерживали и до этого. Также в Минске начали задерживать и политических аналитиков.

— Что происходит со СМИ? Остались ли вообще незаблокированные независимые медиа? И что с интернетом? Его активно глушили в моменты протестов, а как сейчас?

— Независимые СМИ остались. Еще есть информационное агентство БелаПАН, несколько незакрытых региональных изданий. Еще есть несколько изданий, газет, которым просто запретили печататься, но как сайты они продолжают функционировать.

Интернет сейчас активно не глушат, но независимые новостные издания действительно блокируют массово, десятками. Разумеется, всем понятно, что в моменты новых протестов интернет будут глушить снова. Весной государство себе законодательно разрешило просто отключать интернет, когда сочтет необходимым. Понятно, что этот рычаг будут использовать, просто пока не видят такой необходимости.

Что случилось с белорусами за год

— Есть ли оценки, сколько людей уехало из страны за год? И куда?

— Хоть сколько-нибудь точных оценок нет, потому что не всегда ясно, в чем именно причина отъезда. Одни уезжают по политическим мотивам, другие из-за бизнеса: в стране ухудшается инвестклимат. Кроме того, многие едут в Украину, где до полугода можно находиться без какой-то регистрации, оформления документов, поэтому никакой статистики нет.

Я думаю, можно говорить о десятках тысячах уехавших либо непосредственно из-за политического кризиса, либо из-за его последствий — например, невозможности строить бизнес. Я видел цифры, что после августа 2020 уехали 15-20 тысяч только айтишников.

Основные направления – это Польша и Украина. Затем идут Литва и Латвия. В Литве много политических эмигрантов и айтишников. В Польше много экономической эмиграции, просто потому что для разных групп белорусов – медиков, айтишников – там много разных специализированных программ. Плюс, существует так называемая «Карта поляка», которая упрощает въезд и проживание в Польше белорусам с польскими корнями.

Справка

В 2017–2019 годах экспорт IT-услуг из Белоруссии вырос почти в 2,5 раза — до $2 млрд. В 2019 году технологические компании обеспечили Белоруссии почти 50% прироста ВВП. Их доля в ВВП равна 6,1% (в России — менее 1%). В августе 2021 айтишники оказались в авангарде протеста — они выходили на митинги, создавали фонды поддержки протестующих и предлагали гранты и переобучение силовикам, которые решат «перейти на сторону добра». The Bell подробно рассказывал о белорусском IT-феномене и его роли в белорусских протестах (на канале «Русские Норм!» можно посмотреть видеоверсию).

По данным белорусского IT-издания Dev.by, после прошлогодних событий из страны уехало порядка 14% айтишников. Абсолютное большинство едет в Польшу, на втором месте — Украина, на третьем – Литва. Большинство эмигрантов – топовые специалисты (уровень senior). О массовом отъезде белорусских айтишников сообщал и Forbes.

— Можно ли считать, что айти-революция в отдельно взятой стране провалилась?

— IT-специалистам проще других релоцироваться, потому что они не привязаны к месту работы. Но нельзя сказать, что большинство белорусских айтишников уехало. У всех в Беларуси дети, семьи, школа. Не все готовы к переезду. Но, возможно, это вопрос времени. Если все будет идти так же, как сейчас, вероятно, многие все-таки уедут.

Провалилась ли белорусская IT-революция? Философский вопрос. Я думаю, что провалилось построение имиджа Беларуси как IT-оазиса. Потому что после 2020 года то, что Беларусь стала политическим и дипломатическим изгоем, затмило любые имиджевые достижения с точки зрения IT: Парк высоких технологий [более успешный аналог «Сколково» в Белоруссии. – The Bell], криптовалюты и так далее.

Но с точки зрения построения конкурентоспособного сектора, того, что родилось множество компаний с мировым именем, специалистов, которые разъехались по всему миру, а некоторые в Беларуси продолжают работать на международные компании, назвать это провалом тоже сложно. Все-таки, так или иначе, это самый конкурентоспособный и платежеспособный сектор белорусской экономики. На фоне всей остальной экономики он продолжает оставаться показательно прибыльным и растущим, хотя и не теми темпами, что раньше.

— Почему вы сами так долго не уезжали, и почему все же решили уехать?

— Я долго не видел непосредственной угрозы лично мне. И собственно то, что меня не арестовали, показывает, что я был прав. Я не уезжал, потому что не было нынешней степени репрессий, которые затрагивали бы не аффилированных ни с какими медиа или активистскими структурами аналитиков. Но потом стало небезопасно и для таких людей.

Меня показали по государственному телевидению в очень интересном ракурсе, выставив едва ли советником протестного движения. Причем ведущий интервью целенаправленно раскручивал Романа Протасевича на то, чтобы он это сказал. Мне это показалось странным, подозрительным. Я подумал, что есть некий заказ, желание именно меня выставить в таком свете на ТВ. Это могло быть либо намеком, что мне пора уезжать, либо прологом к моему задержанию. Я решил не испытывать судьбу и уехать.

К тому времени климат в стране сильно изменился по сравнению с весной 2021 и, тем более, осенью 2020. В конце мая был разгромлен портал, на котором я работал много лет — TUT.BY. Очень много журналистов посадили, сейчас больше 20 журналистов в тюрьме. Начали приходить и к аналитикам. После моего отъезда за решеткой оказались несколько аналитиков think tanks, политологов, социологов. Репрессии докатились и до этой категории гражданского общества.

— Насколько сильны протестные настроения у оставшихся?

— Неизвестно, потому что полноценных замеров у нас нет. Очевидно, что готовность протестовать сейчас слабее, чем когда на улицы выходили стотысячными маршами. Но мне также понятно, что неприятие этого режима, судя даже по тем доступным опросам, которые у нас есть, никуда не делось и осталось примерно на том же уровне, что и было на пике протестов. То есть исчезли не протестные настроения, а готовность протестовать, потому что цена этих действий колоссальна. Но отторжение режима, которое было питательной почвой протестных настроений, никуда не делось. Это значит, что если поменяются внешние обстоятельства и снизятся издержки, которые удерживают людей дома, протестная волна может подняться снова.

Это может быть какой-то абсолютно вопиющий перегиб власти с насилием. Например, на локальном уровне. Это необязательно должно быть политическое насилие. В системе, в которой нет никакой ответственности полицейской машины за насилие, рано или поздно оно становится хаотическим, прекращает быть контролируемым. Еще один повод потенциальный для протестов — экономика (об экономических предпосылках протестов The Bell рассказывал здесь). Если дело дойдет до кризиса неплатежей, проблем с выплатами зарплат на отдельных предприятиях, которые, например, попадут под какие-то жесткие санкции Запада. Я допускаю экономически мотивированный протест, который по ходу столкновения с государственным насилием будет политизироваться.

Так часто бывает, когда власть разгоняет или подавляет протест или забастовку силой, и у нее появляются политические требования. Так происходило в Польше в 80-е годы. Поэтому возможно все. Ситуация в Беларуси сейчас очень волатильна, и ни один прогноз в формате «теперь все схвачено» или «теперь режим падет в течение месяца» не имеет никаких реальных оснований. Потому что поле для чрезвычайщины, для абсолютно непредвиденных сценариев здесь огромное.

Я допускаю, что часть людей, которые были готовы протестовать тогда, сегодня разочаровались в мирном протесте. Я слышал от многих, что мирные протесты — это пустая трата времени, это не сработало, и надо было либо быть активнее, либо уже не подставляться. Можно ли считать, что эти люди выпали из числа протестно настроенных? Я не знаю, это как посмотреть. В общем, отторжение режима не только никуда не ушло, но из-за репрессий еще и усиливается среди тех, кто не поддерживает власть. Ментально люди радикализируются.

— Стали ли люди жить хуже за год, если оставить за скобками репрессии?

— Сложно сказать, особенно учитывая, что сам я уехал из страны. Но думаю, что разные люди по-разному. Были сектора экономики, которые выросли за этот год, особенно на волне того, что называлось «экспортным чудом» на волне восстановления от ковида. Но это коснулось далеко не всех секторов.

Помогают ли санкции протесту, а Россия – Лукашенко

— Адекватным ли бы ответ в виде санкций на посадку самолета Протасевича? И вообще, работают ли санкции против белорусского режима?

— Нет понятных критериев того, когда и за что должны применяться санкции. Ответ был в каком-то смысле предсказуемым, потому что белорусский кризис в тот момент вышел за пределы границ страны. Это заслуживало нового качества санкций, которое в каком-то смысле и было продемонстрировано. Но все равно это дырявые санкции, со множеством отсрочек и нюансов. Они далеки от того, что применялось против Ирана или Северной Кореи [интервью было записано до 9 августа, когда США вели пакет новых санкций против Белоруссии. – The Bell].

Секторальные санкции приняты так, что есть множество возможностей их обойти. Кроме того, они не вступят в силу, пока не истекут действующие контракты. Наконец, есть важные товарные исключения. Например, из «калийных» санкций исключены удобрения с активным веществом до 62% — а на них приходится 80% белорусского экспорта. То есть, санкции сформулированы так, чтобы очертить сферы очень болезненного удара, но не нанести его прямо завтра. Немедленного эффекта на экономику они не оказывают, потому что именно так они и задуманы.

Работают ли санкции? Они приносят и будут приносить режиму понятную экономическую боль. Режиму это не нравится. Страдают приближенные к власти олигархи, в том числе и российские — тот же Михаил Гуцериев. Приводит ли это все к политическим изменениям? Это другой вопрос, потому что «боль» не равно «политическая эффективность».

Мы видим, что политических изменений пока нет. Даже наоборот: Лукашенко часто реагирует на санкции новыми всплесками репрессий, чтобы показать, что санкции не работают. Санкции – это опасный и рискованный инструмент, который часто дает больше побочных эффектов больше, чем желаемых. Какими будут эти побочные эффекты в белорусском случае, мы не знаем. Они могут привести Беларусь ближе к России, или, напротив, могут сделать ее активом, слишком дорогим в обслуживании для России, неподъемным (The Bell подробно рассказывал о том, как белорусская экономика зависит от российской здесь. А тут можно почитать о том, почему интеграция России и Белоруссии не состоялась до сих пор). И то, и то может по-разному влиять на принятие решений в Кремле.

Санкции могут дестабилизировать Лукашенко, вывести его из эмоционального равновесия, спровоцировать на эскалацию, которая будет только раскручивать конфликт дальше. А могут наоборот укрепить элиты вокруг него, потому что помогут создать образ общего врага. В общем, мы не можем предвидеть наверняка, как санкции повлияют на белорусскую ситуацию. Но в целом работают как бензин, они не позволяют костру угаснуть – и в этом их главная функция.

Справка

• Формально США ввели блокирующие санкции в отношении крупнейших белорусских предприятий уже давно — в 2011 году. Но фактически санкции сейчас не работают — минфин США каждые два года выпускает в отношении всех фигурантов списка генеральные лицензии, временно позволяющие американским (и всем остальным) юрлицам с ними работать.
• Но в апреле 2021 минфин отозвал действующую двухлетнюю генеральную лицензию и выпустил новую — не на два года, а на 45 дней, до 3 июня. В документе говорилось, что это время дано на прекращение отношений с белорусскими предприятиями.
• В мае ЕС ввел персональные санкции против высокопоставленных функционеров белорусского режима и российского бизнесмена Михаила Гуцериева. Созданная им «Русснефть» продолжала снабжать страну сырьем во время неопределенности с ценами на российскую нефть, кроме того, в Белоруссии Гуцериеву принадлежит компания «Славкалий» — второй после государственного «Беларуськалия» производитель и экспортер калийных удобрений.
• В июне ЕС ввел и уже «настоящие», секторальные санкции. Они коснулись нефтепродуктов, калия и табачной продукции. По оценке РБК, они затрагивали 13% экспорта Белоруссии в Европу.
• 9 августа санкции против Белоруссии, приуроченные к годовщине протестов, ввела Великобритания. Они включают запрет на полеты белорусских авиакомпаний в воздушном пространстве Великобритании, ограничение экспорта нефтепродуктов и калийных удобрений (основные статьи белорусского экспорта), запрет на покупку государственных ценных бумаг. Отдельно Великобритания ввела персональные санкции против Михаила Гуцериева.
• В тот же день о новых санкциях сообщили и США. Среди прочих компаний они затрагивают основных экспортеров белорусских нефтепродуктов, а также «Беларуськалий».

— Каков реальный объем помощи, которую Россия оказала Минску с момента протестов? Это много или мало — например, если сравнивать с объемом российской помощи в предыдущие годы?

— Я бы не назвал его выдающимся. За год Россия дала Беларуси кредит на $1,5 млрд, причем во-первых он был выдан в рублях, а во-вторых часть его сразу же ушла на рефинансирование предыдущих долгов. И поэтому это не объемы, которые можно считать рекордными.

Россия уже давно кредитует белорусскую экономику, дает скидки на газ и поставляет беспошлинную нефть. И на этом фоне $1,5 млрд, большая часть которых почти сразу же ушли в Россию обратно, это не помощь, которая выделяет этот год из остальных. Скорее наоборот. [Невыгодный для Белоруссии] налоговый маневр продолжается. По газу никаких новых скидок нет, и к единому газовому рынку мы не движемся.

Процесс прагматизации экономических отношений между двумя странами не остановился из-за выборов. И даже когда сейчас говорят о компенсации налогового маневра в будущем, непонятно, на каких условиях. Напрямую никаких безвозмездных трансфертов Россия не предлагает. Ментальность Москвы в вопросе поддержки Беларуси поменялась, причем еще до выборов. Время бесплатных уступок давно прошло.

— Что бы делал Лукашенко, если бы Россия отказалась помочь?

— Если говорить не только про экономическую, но и про политическую поддержку, то без нее Лукашенко оказался бы в очень сложной внутренней ситуации, возможно, потерял бы власть. Он бы все равно за нее боролся, но ему пришлось бы идти на уступки ЕС, раскручивать гайки. Он не мог бы репрессиями так быстро задавить протесты, и это рано или поздно привело бы к такой дестабилизации политической системы, при которой бы он просто терял рычаги контроля и был вынужден отходить от власти.

Фото на обложке материала: Stringer/AFP/East News