«Медея» Александра Зельдовича: трудно ли быть богом?

В прокате — новый фильм Александра Зельдовича «Медея». Писатель Олег Радзинский написал о нем небольшой текст.

Что отличает бога от человека? Бессмертие. Все остальное — производное этого отличия, потому что если у человека, как и у бога, впереди вечность, он сможет овладеть и знанием о мире, открытым богу, и способностью преображать мир своей волей.

Каждый человек в определенный момент осознает собственную смертность и становится перед выбором — как с этим жить. Преодолеть экзистенциальный ужас перед смертью, перед преходящестью можно двумя способами: смириться — удел большинства, или преобразовать мир, оставив на нем след как залог своего бессмертия.

Но есть и третий способ: стать богом. Этот способ выбирает героиня фильма Александра Зельдовича «Медея». Мы так и будем ее звать — Медея.

Для Медеи Зельдовича мир разрушается, когда она понимает, что любовь не вечна — так же как разрушается мир человека, когда он понимает, что жизнь не вечна, что наступит момент, когда он обратится в прах, в отрывочные, всё более редкие воспоминания о нем близких, в его фотографии, хранящиеся в дальних ящиках и подчас вынимаемые на свет. Так и любовь ее возлюбленного Алексея к ней должна пройти и обратиться в воспоминания о былом счастье. Но Медея отказывается с этим смириться: ее любимый должен любить ее, и только ее, и любить вечно. Как готова любить она. Потому что вечная любовь — залог вечной жизни.

Как бог Ветхого Завета требует единоверия — в себя, так и Медея требует от Алексея единолюбия. Когда его любовь заканчивается, она готова вернуть эту любовь, невзирая на цену, невзирая на мораль, точно так же как боги не руководствуются человеческими представлениями о счастье и справедливости, ибо эти представления человеческие, и к ним самим не относятся. Боги убивают своих и чужих детей, требуя подчинения им и прославления, боги ревнивы, и так же ревнива Медея: любовь Алексея принадлежит ей. Он принадлежит ей. Навечно.

Тема обретения Медеей бессмертия, трансформации от человека к богу, подчеркнута в фильме ее смертью каждый раз, когда она достигает оргазма. Медея умирает, достигнув апогея, как умираем все мы, достигнув своего апогея, но она возрождается — вечно живущая. Как и положено богу. Бесконечная череда случайных партнеров нужна ей лишь для того, чтобы испытать — в очередной раз — ту полноту чувства, которое она дарит только одному — своему избранному, Алексею. Любовники нужны для ощущений, которые Медея преобразует в чувство и наполняет им себя как эликсиром бессмертия. Оргазм — смерть — воскрешение. Путь от человека к богу.

Медея преодолевает временность, отпущенную нам в этом мире, впуская мир в себя и становясь пустотой. Она впускает в себя бесконечных мужчин, не оставляющих в ней следа, потому что ее ничто не может заполнить: пустота не может быть наполнена. Пустота — космический вакуум, которому ничто не тождественно: ни мораль, ни семья, ни религия. Пустота организована вокруг себя самой и является своим же центром — центром самоздания, и оттого ей не нужен мир. Ей нужна лишь она сама. Медея Зельдовича — вселенная, пустая и бесконечная. В ней есть всё, ибо она — единственный субъект, все остальные — объекты ее действия. Включая любимого. Как и бог — единственный субъект созданного им мира.

Тинатин Далакишвили, играющая Медею, передает это состояние с поразительной точностью: она — единственная настоящая в мире ненастоящих. Ее мужчины пытаются казаться кем-то еще: мелкий ловелас, рисующий бездарные графити на стенах ночного клуба и объявляющий себя «израильским Бэнкси»; безумный француз Бернар, верящий, что он наследный Король Иерусалима, и такой же безумный то ли солдат, то ли непонятно кто Омер, утверждающий, что он сотрудник «интуитивной разведки». Медея проходит через них, как свозь тени в подземном мире Аида, где она — единственная живая, забирает у них свое бессмертие, умирая и возрождаясь, как на протяжении тысяч лет это делали ее предшественники — боги восточного Средиземноморья: Дионис, Адонис, Озирис, Тамуз, Христос. Их смерть и воскрешение — отражение культа плодородия: зерно погребают в земле по весне, и оно воскресает по осени, дав новые ростки. Вечная жизнь, цикл, неподвластный тлену. Так и Медея в исполнении Далакишвили неподвластна смерти: отстраненная, уже не здесь, преступившая все человеческие законы, оттого что человеческое — бренно. Все, что ей нужно от своего избранного, — его любовь. Как и богу Ветхого Завета нужны любовь и поклонение избранного им народа. Эта связь прослеживается в удивительной творческой интуиции Зельдовича, перенесшего греческий миф в Израиль.

Богам быть богами не трудно: они уже боги. И всегда ими были. Медея Зельдовича родилась девочкой в провинциальном российском городке. И сделала себя богом. Это много труднее.

Зельдович подчеркивает параллель между своей Медеей и богом простой метафорой: как бог Ветхого Завета убил своего сына из-за любви к людям, так и его Медея убивает своих детей из-за любви к Алексею. И так же как бог — недоступный, недосягаемый — убив своего сына, кричит нам о своей любви, так и Медея кричит Алексею о своей любви через непреодолимую пропасть Иудейской пустыни.

В греческом мифе боги не наказывают Медею за убийство детей, а, наоборот, спасают, послав повозку, запряженную драконами, которая уносит ее на небо — в обитель богов. Преступив человеческое, она становится равной богам, ибо только так и можно стать им равной. И в фильме Зельдовича Медея пропадает из мира: ее нигде нет. Она исчезает, улетев, унесясь в небеса. И как мы, люди, на протяжении тысячелетий ищем бога, так и Алексей теперь обречен потратить свою жизнь на поиски исчезнувшей Медеи.

Быть богом не трудно. Нужно лишь отказаться от лишнего. Отказаться от человеческого.

Быть богом не трудно. Только нужно ли.