Фото: Ricardo Moraes / Reuters / Scanpix / LETA

На глазах у матери кадыровец изнасиловал ее дочь

Как украинские психологи работают с жертвами, которых изнасиловали российские военные

Украинские власти периодически заявляют об изнасилованиях украинских женщин, подростков и детей российскими солдатами. В понедельник стало известно, что украинская прокуратура не нашла подтверждений большинствуа историй об изнасиловании российскими военными, о которых рассказывала бывшая омбудсмен Людмила Денисова. Но пережитом сексуализированном насилии все равно свидетельствуют многие украинки.

“Важные истории” поговорили с украинской психотерапевткой, создательницей проекта Psy for peace, который объединяет более трехсот психологов, Василисой Левченко о том, почему украинские женщины пока не идут с этими заявлениями в прокуратуру и о том, какую травму им приходится проживать.

— Почему женщинам, которые пережили сексуализированное насилие, сложно обращаться за любой помощью?

— Любое воспоминание о травматической ситуации — прокручивание его в голове, озвучивание — для организма нет разницы, реальная это ситуация или воспоминание о ней. Такой же выброс кортизола, такое же оцепенение, боль. Почему наши бабушки и дедушки заговорили об ужасах войны через сорок лет после ее окончания? Психика немножко интегрировала этот опыт.

Сейчас психологическая помощь иногда состоит в том, чтобы сидеть перед клиентом и говорить: “Я тебя вижу. С тобой все в порядке. Ты здесь, ты в безопасности”. И много первых встреч может происходить именно вот так, пока человек не придет в себя и не ощутит, что он в безопасности.

Кроме того есть социальный стыд: сама виновата, не смогла себя защитить, не дала должный отпор, не изуродовала себя предварительно, чтобы ее не захотели. Очень много стыда и униженности, переживания себя каким-то испорченным, помеченным, заклеймленным, грязным. Давать этому место — это очень больно.

— Для этих жертв что-то может стать справедливостью? И когда вообще могут начаться судебные процессы против насильников?

— Смутно верю, что кто-то будет наказан (сейчас в Украине готовятся к заочному суду над российским военным, который убил мужчину и трижды изнасиловал его жену. – Прим. ред.). Я понимаю, что жертвам будет очень травматично присутствовать на судах и давать показания минимум три раза, поэтому я настаиваю при разговорах с прокуратурой: не трогайте жертв пока они не будут готовы давать показания сами.

Материальная компенсация не способствует залечиванию травмы. Многие отказываются, когда им предлагаешь так помочь. Они говорят: “Это не вы проводили надо мной эти “опыты”, от вас не могу принять эту помощь”. Когда собирают деньги на помощь конкретной жертве, это может быть травматично для нее: надо же ее деанонимизировать, чтобы деньги закинуть. Это может быть унизительно. Человек переживает себя в состоянии инвалида, неполноценного, несостоятельного. Идеи “давайте соберем жертве на что-то, а потом на этом попиаримся” — еще более травмирующие, чем отсутствие этого повышенного внимания.

— А наказание виновника может успокоить жертву?

— Думаю, это больше отразится на психологическом состоянии свидетелей и родственников, этим людям точно станет легче от восторжествовавшей как будто бы справедливости. Но часто бывает так, что сама жертва даже не хочет знать, что происходит с ее мучителем. Если помните историю скопинского маньяка, вторая жертва категорически отказалась давать интервью, вплоть до того, что “я забаню этот источник, чтобы себя не ретравматизировать”. Если кто-то окажется в тюрьме за свое преступление, это не отматывает время назад, фарш назад не прокручивается.

— Когда к вам начали обращаться клиентки, пострадавшие от изнасилования российскими солдатами?

— В день в Psy for peace ежедневно поступает около 150 заявок [на помощь психолога]. С 9 марта к нам начали обращаться с запросами на работу с пострадавшими от сексуального насилия. Женщины пишут в заявке “Я была в травмирующей ситуации”, они не всегда сразу указывают, что именно с ними произошло.

Я связываю начало таких обращений с тем временным периодом, когда “доблестный” полк Кадырова стоял под Киевом. И с вторжением бурятов, которые ворвались в Ирпень, Гостомель, Ворзель.

Также мы знаем о многих пострадавших женщинах, которым передали наши контакты, за каждоймы закрепляем психолога и ждем их обращения. Эти женщины на данный момент восстанавливают свое физическое состояние: они не могут разговаривать, сидят и просто плачут, говорят несколько фраз в день: “Я хочу пить” и “Оставьте меня в покое”. Пока не восстановится целостность хотя бы телесных покровов, сложно говорить о психологической помощи.

В нашей организации есть статистика обращений: чаще всего люди обращаются с тревогой — за близких людей, за имущество, за животных, которые с кем-то остались, опасения, связанные с ухудшением состояния на востоке Украины.

За все время войны у нашей организации было около ста заявок о сексуальном насилии).

Фото: соцсети

— Из каких регионов чаще всего обращаются за помощью? Из-под Киева?

— По обращениям из-за насилия лидирует Киевская область и Полесье. У нас появилась практика: мы с социальными службами ездим в деоккупированные районы и общаемся с представителями общин различных сел. Там нам тоже дают некоторую статистику. Это только то, до чего мы дотягиваемся, сидя в Киеве. Но есть много и других территорий, которые сейчас оккупированы или были деоккупированы в Харьковской области, например. Там свои волонтеры. Мы делаем выводы, что масштабы насилия еще больше, потому что видим, как ведет себя русский солдат — все формы подавления и доминации для него хороши. То, что долетает до нас из СМИ, показывает, что масштабы огромные. Всем пострадавшим от изнасилования я предложила обратиться в прокуратуру, получить юридическую помощь с сохранением полной анонимности – ни один на это не согласился. Я понимаю, что мы об этом заговорим через десяток лет, потому что людям с этой темой очень тяжело к кому-то обращаться — и к психологу, и юристам, и в медиа. Это такая деанонимизация стыдного процесса. Статистики по реальному количеству изнасилований на данный момент у нас пока нет и не может быть.

— Со сколькими женщинами, пострадавшими от сексуального насилия, работали вы лично?

— У меня было три женщины: это были случаи в том числе и про сексуальные унижения — например, использование каких-то предметов [для изнасилования] с целью унизить женщину.

Одна женщина консультировалась про свою дочь. На глазах у матери кадыровец изнасиловал ее дочь. Мать спрашивала, как ей теперь общаться с дочерью. Девушка на тот момент была в больнице. В мае ей исполнилось 16 лет. Эта ситуация меня потрясла. Женщина позволила рассказывать мне этот кейс, но без имен. Ее запрос был — научиться разговаривать с дочерью после травмы, потому что дочь не разговаривала вообще. Женщина не захотела продолжать взаимодействие с психологом, потому что ей очень тяжело это вспоминать. Она получила одну консультацию, насколько мне известно, они сейчас находятся в волонтерском центре в Польше.

Часто свидетели насилия не могут сделать ничего, потому что предварительно русская армия связывает им руки за спиной, чем угодно — кабельной стяжкой, пищевой пленкой. Это про превентивные меры, чтобы не нести ответственность за свои действия.

— Кроме подобных историй бывает, что одно изнасилование затрагивает значительно больше людей, чем одну женщину. Получают ли те, кто узнает об этих случаях, травму свидетеля?

— Меня мои подписчики просят, когда я выкладываю публикацию с подобным контентом, ставить дисклеймер, что здесь есть сцены насилия. У очень многих сейчас при обращении с психологу (даже не к волонтерам, а за деньги) чувство вины, что я сейчас занимаю чье-то место — того, кому сейчас “по-настоящему плохо”.

Люди сталкиваются с такими переживаниями: почему умерла эта женщина, а не я? Почему двухлетний ребенок погиб, а я нет, я же бесполезен!

— Тяжелее ли переживают насилие из-за того, что это происходит в военное время?

— У людей и так шоковая травма, вы можете себе представить: за домом семьи стоят русские солдаты с Градами и обстреливают город, ничего нельзя сделать, лишний раз выйти из дома. Они под этими обстрелами замыкаются где-нибудь на кухне, где нет окон, и надеются, что эти люди их не убьют, если зайдут в дом. После чего это все равно происходит и отягчается сексуальным насилием, потерей близкого у тебя на глазах. Это называется острая шоковая травма, нередко это состояние усугубляет онемение, оцепенение, развивается посттравматический стрессовый синдром.

Мне клиентка говорит: сейчас она в безопасности, поехала в деревню, сажает картошку, а для того чтобы посадить ее, с грядок надо убрать камни. И вот когда все начали кидать камни в жестяное ведро, она на каждый сброшенный камень приседала, закрывая голову руками. Не могла продолжать нормальную жизнь. На это накладывается не только шоковое переживание: все мои опоры рушат, мой дом рушат, моим близким грозит опасность — тут еще это нарушение собственного достоинства, покушение на честь и на тело человека.

— Слышали ли вы о случая беременности после изнасилования российскими солдатами?

— Я работала с волонтером при польском реабилитационном центре: там находились женщины, которым надо было сделать аборт. Десятки женщин приехали в другую страну на реабилитацию, в том числе сделать аборт.

— Остаются ли женщины, которые подверглись насилию, в тех же условиях?

— В основном не остаются, эвакуационные группы работают хорошо. Там [на территориях], где происходит сексуальное насилие, в основном и домов-то уже нет, люди сбиваются в общины по 14-15 человек в подвале который еще не завалило. И дальше их эвакуируют.

Иногда их насильственно удерживают: у нас была коллективная заявка от

14 женщин, которых удерживали, за ними закрепили психологов, они не все еще обратились за помощью. Они пережилисостояние безысходности, фрустрацию, когда теряется ощущение дня и ночи. Когда не можешь ничего контролировать, психическое состояние травмируется.

Именно к этому способу воздействия на психику обращается русская армия. Нет света, в любой момент могут войти, не дают спать, не дают пить. Виктор Франкл писал в своих дневниках заключенного: “Не знаешь что делать? Делай зарядку и чисти зубы”. Но это можно делать в лагере, где есть режим, а в подвале нет режима и это наглухо убивает психику.

Подпишитесь на рассылку «Важных историй»Чтобы узнавать правду о войне

Я не знаю, как эти люди будут восстанавливаться. В моей практике в русскоговорящем мире таких событий было не так много, я не сталкивалась с сопровождением жертв после такого воздействия. В теории я понимаю, что с этим делать, но я честно говоря не могу прогнозировать, через сколько человек сможет вернуться к довоенному быту. На данный момент у нас команда укомплектована докторами, психиатрами: ребята работают хотя бы над тем, чтобы человек начал есть, смог передвигаться сам. Не потому что физически истощен, а потому что любые проявления воли способствовали в этих травматических ситуациях возможности лишиться жизни. Поэтому любая волевая активность — даже поднести ложку ко рту — на данный момент им недоступна. Сейчас идет серьезная медикаментозная работа над тем, чтобы какой-то волевой импульс начал у них появляться.

Обращаются за помощью в основном те, кто выехал — в Германию, в Швейцарию, в Европу. То есть, когда человек уже не переживает свою травму снова и снова. Про сексуальное насилие говорят в меньшей степени. Есть то, что больше переворачивает мир — длительное бесчеловечное обращение, когда можно было один раз в день выйти в туалет, один раз в день попить воды. Сексуальное насилие в такой ситуации — это, скорее, элемент звеньев цепи.

— В чем причина такой жестокости военных во время вооруженных конфликтов?

— Я думаю, что конкретно в случае Украины они это делают из садистских соображений. Доминация, демонстрация презрения. У нас есть власть и мы ее проявляем. Всегда это сопровождается вербальными унижениями: говорят, что вы украинки, бандеровки…

— Случаи сексуального насилия со стороны российских военных единичные или массовые?

— Это сотни. И не только по отношению к взрослым женщинам. По отношению к детям, подросткам, иногда к мальчикам. Я не работаю с детьми, но моя коллега работает с 14-летней девочкой.

Классический сценарий: в дом приходят ребята, спрашивают, есть ли мужчины, если есть — выволакивают на крыльцо, расстреливают на месте, дальше заходят в дом, просят женщин их обслужить — подать еду, алкоголь. Дальше переходят к сексуальным действиям с формой пыток.

Есть те, кто из Северодонецка: там нет фильтрационных лагерей, но есть истории: выезжают два автобуса, второй расстрелян. Случаи утраты близкого — это сплошь и рядом. Практически каждый человек, кто был на оккупированной территории, потерял от двух близких. Люди переживали ситуации, когда хоронили своего близкого, который погиб в результате обстрелов, прямо рядом с домом, потому что иначе невозможно.

Еще мы работаем с людьми, которые готовятся к даче показаний, чтобы засвидетельствовать военные преступления. Очень много случаев пыток: оставляли каленым железом какие-то клейма, резали лица для того, чтобы продемонстрировать власть и доминацию. Действия, направленные не на сексуальное удовлетворение, а скорее на демонстрацию неуважения, презрения, собственной доминации, какое-то тупое самоутверждение очень тупое.

— Как воздействует на украинцев в целом то, что они узнают о таких страшных зверствах российской армии?

— Есть понятие “генерализация травмы” — состояние, когда тебя обидел один человек, а ты обозлился на весь пол или на всю нацию. На самом деле мне больно это наблюдать, есть много вещей — искусство, кинематограф, культурное наследие, которое создавалось задолго до тех людей, которые рушат украинские города, но к этому сейчас будет отторжение. Уже есть инициативы, что надо часть какой-то русской литературы убрать из школьной программы — это следствие генерализации травмы. Когда на все, что русское, распространяется клеймо оккупанта, насильника, захватчика. Это точно будет несколько поколений, происходит разрыв социального единства, которое было раньше.

Путин хотел нас денацифицировать и демилитаризировать, а получил то, что нас милитаризировали и нацифицировали. Все сейчас ломанулись покупать книги про УПА, Бандеру… Сейчас будет восход традиций гончарства, вышивки, эти вещи будут подниматься, станут опорными – и, это будет как раз очень не принудительная мягкая добровольная национализация.

— Каково вам не как психологу, а как человеку, украинке, работать со случаями насилия со стороны российской армии?

— Я понимаю, что никто этим заниматься не хочет. Желающих много, но чтобы как-то вывозить это — надо иметь стальные яйца. Я считаю, что у нашей организации они есть, мы в принципе занимается тяжелыми случаями. Изначально Psy for peace организована в 2020 году для белорусов, пострадавших от режима. Примерное понимание, что делать сейчас есть у всей команды, но никто не сталкивался с такими масштабами бедствия. За это кто-то должен брать ответственность, и мы готовы к этому. Мы сотрудничаем с прокуратурой, уголовным розыском, мы помогаем людям давать показания, оставляем контакты юристов…

В этом бессилии невозможно быть в бездействии. Как себе это простить, если что-то умеешь, но не делаешь?