Как живет и о чем пишет редакция «Вечерних ведомостей», которой насчитали 55 случаев дискредитации российской армии

Изданию «Вечерние ведомости» из Екатеринбурга предстоит выплатить, если они вдруг не выиграют апелляционный процесс, 350 тысяч рублей штрафа за почти шесть десятков признанных судом случаев дискредитации вооруженных сил РФ. Как журналисты смогли так «опорочить» военных? И почему местная полиция, по их словам, «точит на них зуб»?

«Президент головного мозга»

«Как много свободного места!» — это первая мысль, которая приходит в голову. Вторая: «А где же здесь редакция?» В приглушенном свете о ноги трется ласковая и линючая кошка. В дальнем конце полупустого помещения у окна — три стола и трое «дискредитаторов». Так у них на футболках и написано.

Сотрудники «Вечерних ведомостей» — в одежде с ироничными надписями «Центр мерзотной либероты» и «Город бесов» — колоритными эпитетами телеведущего Владимира Соловьева в адрес Екатеринбурга.

«Дискредитаторы» и есть, думаю про себя. Только с последнего судебного заседания у них штраф на 200 тысяч и 54 признанных властью факта той самой «дискредитации армии».

— Вы действительно ничего не боитесь и такие отчаянные? Уже почти шесть десятков эпизодов, вам не страшно?

— Сейчас уже можно об этом говорить, раньше юристы просили не рассказывать, — объясняет директор издания Гузель Аиткулова. — Речь идет исключительно об освещении акций протеста, которые были 24 февраля. Причем каждая опубликованная фотография в нашем деле стала отдельным эпизодом. Отсюда и 54 факта.

Все публикации были размещены в телеграм-канале «Вечерних ведомостей». Речь идет о постах 24 февраля и нескольких более поздних, рассказывавших об антивоенных протестах в Екатеринбурге. Выступления в столице Урала были действительно массовыми — только 6 марта на плотине городского пруда полицейские задержали 185 человек.

На стол запрыгивает кошка. «Это Маюша, она всегда хочет внимания», — добавляет Гузель. Майя живет в редакции несколько лет: ее подкинули, так и осталась.

— Причем самое удивительное, — продолжает Аиткулова. — Что все публикации вменяют юридическому лицу — нашему учредителю ООО «ТехноТорг», к которому телеграм-канал не имеет никакого отношения. Учредитель ответственен только за сайт издания veved.ru. Вообще, еще 4 марта, когда Роскомнадзор запретил называть события на Украине ****** и начал массовую блокировку сайтов, мы приняли решение не писать о боевых действиях вообще», — поясняет она.

Аля — журналистка, которая отвечает за новостную повестку России и мира, добавляет, что в первые дни, как и другие издания, «Вечерние ведомости» не боялись писать запретное слово и цитировали украинские СМИ. «Звонили очевидцам, местным жителям из Горловки и из Киева, которые давали нам интервью прямо из подвалов. В первые несколько суток мы все это писали. А потом ночью со слезами на глазах я убирала это все с сайта, после того, как объявили, что это спецоперация», — рассказывает она.

Кстати, редакционное удостоверение сотрудника «Вечерних Ведомостей» Але подписали как раз 24 февраля. До этого около десяти лет она работала в государственном СМИ, где у нее была руководящая должность и хорошая зарплата: в несколько раз больше той, которую она получает теперь в независимом издании. «Была начальником отдела выпускающих редакторов и сидела там на всех стульях», — говорит она.

— Можно было избегать политической повестки, писать на общественные темы, например, мы прямо на МКС звонили. А потом я поняла, что мы уходим от острых тем, а читатель нуждается в них.

Я как-то сидела вечером, листала ленту нашу и обратила внимание, что у нас все новости с поздравлением знаковых людей начинаются со слов: «Путин поздравил». Я погуглила и поняла, что мы писали все время только так. Мы не писали, что юбилей там у такого-то артиста. Было все со слов «Путин поздравил». И это уже не самоцензура, а президент головного мозга какой-то», — вспоминает Алевтина.

Потом случилось выгорание, вынужденный отпуск и новая работа — с другой повесткой. «Вечерние ведомости» пишут о политических и социальных проблемах, а также — о «коммуналке», как ее называют журналисты.

— С моим приходом в издание стали уделять больше внимания каким-то городским проблемам: инфраструктурным, например. О том, что власти обещали построить какой-то объект и не сделали этого, исследование причин, почему в Екатеринбурге постоянно тестируют новые трамваи, но город в итоге так и не закупает их, и тому подобное, — поясняет главный редактор «Вечерних Ведомостей» Владислав Постников. Он известный в Екатеринбурге гражданский активист, дважды пытался стать депутатом: сначала в городской думе в 2020-м, а потом в Законодательном собрании области и Госдуме в 2021-м. Оба раза Постников занимал второе место, уступая лишь кандидату от «Единой России».

Влад рассказывает, что когда-то хотел поступать на журфак, но не сложилось, так что профильного образования у него нет. В «Вечерние ведомости» он пришел осенью 2020 сначала журналистом.

— Я выбрал это издание, потому что владельцем не было поставлено каких-либо ограничений в принципе, можно любые темы поднимать. Нынешний владелец у «ВВ» — с 2016 года, редакционная политика за долгие годы существования издания менялась не раз, — говорит Постников.

Под протесты

«Вечерние ведомости» начали выходить в Екатеринбурге в 1998 году. Газета была одним из крупнейших успешных частных проектов. Издание существовало на деньги крупного бизнесмена и, будучи независимым от властей, активно критиковало мэрию и занималось острыми городскими проблемами, за что его полюбили читатели.

Вот фрагмент из интервью бывшего главного редактора «Вечерних ведомостей» Антона Стуликова изданию ЕАН — о периоде 90-х годов.

— У меня было ощущение, что во всех «властных домах» того времени читали только «Вечерние ведомости». Но ведь при этом были и старые добрые «Уральский рабочий», «Вечерний Екатеринбург», «На смену!»?

— Я думаю, «Вечерние ведомости» в каком-то смысле и возникли в связи с полной импотенцией этих газет. Люди там просто сидели без драйва, без желания, что-то по-советски писали про надои, отрабатывали время. Если бы они что-то искали, привлекали, развивались — нас, может, и не было бы вовсе. Хотя это все образы, понятно, что, если газета появляется, это всегда кому-то нужно.

В 2002 году выпускать газету перестали. В 2010 году проект реанимировали, но уже только в электронном формате. За это время у издания несколько раз менялись учредители, а вместе с ними и редакционная политика.

— Сейчас мы решили значительную часть контента отвести под освещение протестных акций, потому что не все СМИ могут говорить про протесты, у кого-то контракты с госорганами, с губернатором, например, или городской администрацией. У нас принципиально нет государственных контрактов, — рассказывает Владислав Постников. — Я думаю, это в конечном счете и сказалось. Потому что полиция на нас, так сказать, зуб точила, точила, и когда появилась возможность, смогла нас атаковать. Механизмы для этого были созданы.

Кроме того, журналисты рассказывают, что также часто писали о бездействии полиции: о случаях, когда правоохранители не выезжали на место преступления, не реагировали на звонки, торговали наркотиками прямо с рабочего компьютера, о коррупции в правоохранительных органах. Ещё журналисты освещали не только сами акции протеста, но и жестокие задержания и применение силы на них. «У нас в законе о полиции прописано, что на мирном митинге, даже если он несанкционированный, полицейские не имеют права применять спецсредства. Они же применяли — лупили дубинками безоружных. Мы эти действия предавали огласке. В итоге именно в УМВД по Екатеринбургу решили оформить [протоколы о дискредитации] на нас», — добавляет редактор.

Первый протокол на редакцию составили 27 апреля. А второй — уже в мае. После того, утверждает Аиткулова, как издание опубликовало видео, где сотрудники полиции ставят екатеринбуржцев на снег, заставляют поднимать руки и бьют дубинками. Что к спецоперации отношения не имеет.

— Мы очень быстро поняли, что есть два варианта. На одной чаше весов — наша возможность помогать людям, которые живут в Екатеринбурге и области и обращаются к нам. Как минимум один человек в неделю всегда приходит. На другой — недолгая возможность объективно писать про спецоперацию и про события на территории Украины, после которой тебя, скорее всего, блокируют и сажают в тюрьму. И мы приняли решение не писать о происходящем в Украине вообще ничего, потому что невозможно освещать эту ситуацию, следуя принципам свободной журналистики. Потому что публикация данных той [украинской] стороны, по сути, является незаконным действием с точки зрения действующего российского законодательства, а публикация сводок российского Минобороны автоматом превращает нас в очередной рупор пропаганды. Поэтому, как бы нас лично это не тревожило, про Украину мы не публикуем вообще ничего, даже информацию о погибших свердловчанах не публикуем, и эти штрафы нам кажутся абсурдными. Это такая «хармсовщина», «кафкианство» такое. Потому что как можно получить штрафы за дискредитацию армии, если ты не пишешь вообще про российскую армию, — удивляется Гузель.

Но так или иначе редакцию уже оштрафовали на 350 тысяч рублей. Потому что за несколько недель до того, как суд признал 54 эпизода дискредитации, он вынес еще одно — за пост в телеграм-канале про задержание уличного художника Леонида Чернова из-за стикеров с надписью «ГруZ 200». Фотографию стикеров силовики и посчитали «дискредитирующей». При этом художнику правонарушение не вменили.

Получается, 150 тысяч за пост в телеграм-канале с публикацией фрагментов стикеров и еще 200 тысяч за остальные пять десятков эпизодов дискредитации.

— У вас есть эти деньги, — спрашиваю.

— Нет, конечно, откуда, мы маленькая редакция нас всего шесть человек. Контрактов, кроме рекламных, у нас нет. Поэтому если не сможем обжаловать эти решения, придется донаты собирать. Просто за то, что мы делали свою работу.

Тем временем, кошка просыпается и перебирается на другой стол, к ноутбукам, где, не смущаясь, кладет голову прямо на наклейку «город бесов». С книжного шкафа грустно смотрит Есенин. Рядом — слегка выцветшие и пожелтевшие от времени выпуски газеты «Плотинка». Ее Гузель делает вместе со школьниками и студентами — будущими журналистами.

Аля вспоминает, как сама была студенткой. «Я диплом делала на тему женской военной публицистики по материалам Политковской, Ивлевой и Алексиевич. И Алексиевич мне ответила онлайн, Ивлева тоже. Анне Степановне я письмо отправила 6-го октября. А уже утром 7-го прочитала, что она была убита», — говорит Алевтина.

Но добавляет, что мыслей уйти из профессии никогда не было.

— Недавно была история, — начинает Гузель. — Я ее расскажу за Алю, потому что она из-за скромности никогда не сознается. У нее есть глухонемой знакомый, которому поставили диагноз «диабет». А у него еще жена и трое детей — и все с патологией слуха. И их должны были выселить из квартиры, потому что из-за болезни он остался без работы. До диабета мог хотя бы руками зарабатывать, но и эту возможность потерял. А в нашем обществе инвалиду сложно найти достойную работу, поэтому ему нечем было платить ипотеку. Аля написала текст, искала ему адвокатов, пыталась как-то помочь, пришла Ройзману и благодаря ему и его огласке меньше чем за сутки, представляете, деньги удалось собрать. Квартиру им уже выкупили. Плюс еще есть шанс, что помогут еще сынишке и он будет слышать, он слабослышащий. Они правда очень славная семья.

Журналисты-«дискредитаторы» говорят, что их задача — помогать людям.

— Мне кажется, у меня страх прошел, когда полицейские начали нас преследовать. Я боялась, что мы закроемся, я боялась, что нас заблокируют. Ты постоянно об этом думаешь, у тебя начинается такой невроз, когда ты вычитываешь каждую букву, каждое слово, даже если это материал про коррупционную схему, ты все равно находишь цитаты, которые кажутся страшными. Конечно, у каждого журналиста после 24 февраля после принятия репрессивных законов для СМИ появились мысли уехать. Но я свою страну люблю и хочу, чтобы она становилась лучше, и пока мы можем для этого что-то делать, мы будем, — подытоживает Гузель. И шутит: все равно никто не знает, сколько еще осталось независимым СМИ в России.