Смерть возвращается домой

Как изменится преступность в России, когда с войны приедут все контрактники. Интервью криминолога Владимира Кудрявцева

За войной должен следовать разгул преступности в воюющих странах: этот тезис кажется бесспорным, потому что насилие легализуется на уровне государства. Так ли это и как именно изменится ситуация с криминалом в России, ждут ли нас «лихие двадцатые», объясняет криминолог Владимир Кудрявцев.

— В российских магазинах в последние месяцы появились масло, сыр и даже чай в «противоугонных» коробках. Это война так на людей действует, что от воров надо еду прятать?

Владимир Кудрявцев

криминолог, политолог, докторант College of Criminology & Criminal Justice, Университет Флориды

— Это больше похоже всё-таки на влияние инфляции. В целом среди криминологов нет консенсуса по поводу связи между войнами и имущественной преступностью. Возможно, существует связь с конкретными видами имущественных преступлений, например, с кражей и незаконным оборотом боеприпасов. Но в целом то, что вы описали, больше похоже на влияние инфляции. Другое дело, что в данном случае инфляция была вызвана к жизни всё-таки войной.

— Но вообще-то, она началась еще до войны.

— Конечно, началась она раньше, но война ухудшила ситуацию. И пока то, о чем вы говорите, скорее всего, указывает на корреляцию между имущественной преступностью и инфляцией.

— А если говорить о насильственных преступлениях, как на их частоту влияет война?

— На этот счет есть классическое исследование американских социологов Дэна Арчера и Розмари Гартнер «Насильственные действия и жестокие времена: сравнительный подход к послевоенным убийствам», проведенное аж в 1976 году. Редко в криминологии так долго живут результаты. А это — сколько ни проверяли — стоит.

В последний раз их работа проходила эмпирическую проверку в 2018 году. Исследуя связь войн и послевоенной преступности, Арчер и Гартнер выдвинули предположение, что мы не можем доверять статистике именно во время войн, а в послевоенной статистике если и есть искажение, то влияет оно, скорее всего, в консервативную сторону, поэтому здесь доверять можно.

Они наблюдали 110 стран в послевоенные периоды и обнаружили, что насильственная преступность повышается именно после войн.

Исследовали убийства, потому что это классический маркер, они лучше всего регистрируются. Ну и если у вас повышается уровень убийств, то, скорее всего, растет и остальная насильственная преступность. Причем неважно, это проигравшая сторона или победившая, улучшилась в ней экономика после войны или пострадала. Почти все страны, участвовавшие в войне, испытывают этот эффект.

— Почему нельзя доверять статистике во время войны, ее ведь собирают не на поле боя?

— Война — это всё-таки особое состояние социума. Хорошо известно, что во время войн государства в принципе начинают сообщать о себе информацию в особом режиме.

— Врать?

— Скорее умалчивать что-то. Понятно, почему государства не сообщают о потерях во время боевых действий, но они в целом не хотят показывать слабость, не хотят показывать проблемы, когда перед ними стоит такой сильный вызов, как военная кампания. Поэтому статистику начинают передавать специфически. И это не только российская проблема или проблема Восточной Европы. Это наблюдается в принципе в мире.

— Но насильственные преступления — это всё-таки такая штука, которую скрыть невозможно, рано или поздно цифры всплывают. Те данные, которые есть, пусть и с искажениями, говорят о том, что именно происходит во время войны?

— Если вы имеете в виду данные за последние полгода, то у меня нет об этом никакой информации. Учитывая лаг, с которым вообще поступает криминальная статистика в России, учитывая, что она поступает в очень агрегированном состоянии, всё это сильно затрудняет ее осмысленный анализ. И сейчас у нас нет просто никаких данных.

— А если взять советские данные, начиная с 1980 года, их можно анализировать? Или ситуация не сравнима с нынешней?

— Их, конечно, можно анализировать, они даже существуют. Под самый конец Советского Союза такие данные были выпущены в сборнике МВД с агрегированной по годам, союзным республикам и областям статистикой с начала 1950-х годов. Но я их в руках никогда не держал, а только слышал, что такой анализ существует, и не знаю даже, в какой степени к нему открыт доступ. И даже если бы мне удалось такую информацию заполучить, её пришлось бы очень долго оцифровывать. Это просто книжки в твердом переплете, несколько сотен страниц с таблицами каждая. Не знаю, насколько они пригодны для анализа.

— То есть данные о том, как война в Афганистане влияла на преступность в СССР, никто никогда толком не исследовал?

— Насколько я знаю — именно так. Точнее, есть книга Вадима Волкова «Силовое предпринимательство», в которой приведен анализ не количественный, а на основе того, что называется качественной социологией: работа с интервью, архивными материалами. По сути, это книга о рэкете. И в ней в числе прочего рассматриваются «афганцы» как один из каналов возникновения организованной преступности, склонной к рэкету. Это один из многих каналов наряду со спортивными секциями и прочим. Мы знаем, что такие преступные группировки были организованы по принципу боевых братств. Что-то сверх этого о влиянии афганской войны сказать сложно.

— Я спрашиваю именно об этом периоде, потому что речь идет о войне, которую граждане воюющей страны на своей территории вроде бы никак не чувствуют. Зато оттуда в мирную жизнь возвращаются люди, привыкшие к агрессии. Вы можете предположить, как это влияет на уровень преступности по каким-то еще исследованиям в других странах?

— Это было одним из предположений Арчера и Гартнер: ветераны возвращаются с войны и совершают преступления. И после них это тоже неоднократно проверяли. Выяснилось, что это не настолько очевидно, как нам кажется. Например, исследовалась в этом ключе война во Вьетнаме, которая была очень похожа и на нынешнюю ситуацию, и на войну в Афганистане. Есть, конечно, представление о «синдроме Рэмбо», но ничего подобного ученые, изучавшие целенаправленно ветеранов, в реальности не обнаружили.

Другое дело, что позже исследователи выяснили: если ветераны не призывные, а из профессиональной армии, как это было уже после Вьетнамской войны, то они, отслужив в горячей точке, как раз начинают обнаруживать чуть большую склонность к насильственной преступности.

— И чем это объясняется?

— Во Вьетнаме у США была призывная армия, то есть люди попадали на войну случайным образом. Причем «случайным» — это именно то слово: в Штатах действовала так называемая призывная лотерея, воевал очень и очень случайный срез общества. А когда армия профессиональная, люди как бы самоотбираются добровольно. И в армии оказываются те, кто изначально склонен к рисковому поведению, к насильственному поведению и так далее. Соответственно, когда их на какое-то время изымают из общества, тренируют для совершения действий определенного рода, а потом возвращают обратно, могут возникать такие эффекты, как кратковременное повышение насильственной преступности в ходе их реадаптации в обществе.

Но если смотреть на размеры этих эффектов, то получается, что ветераны сами по себе могут объяснить только часть всплеска послевоенной преступности.

То есть всплеск происходит явно не только за счет ветеранов, но и за счет людей, которые на войне никогда не были. В том числе — за счет групп, которые явно достаточно низконасильственные, например, среди женщин.

— А женщин что толкает на преступления?

— Вот за счет чего это происходит — неизвестно. Есть только предположение, что война нормализует насилие в принципе, но после Арчера и Гартнер это пытались проверять — и пока не подтверждается, что это так работает.

— Тогда что происходит с женщинами, если это не уровень насилия в целом?

— Есть анекдотические исторические свидетельства. Это интереснейшее явление в криминологии: в принципе, женщины многократно реже, чем мужчины, совершают преступления. А если говорить о насильственных преступлениях, то еще реже. Но в истории европейской цивилизации был задокументирован эпизод, когда женщины стали совершать насильственных преступлений больше, чем мужчины. Это было в Швеции в XVIII веке, после русско-шведской войны. Карл XII выгребал мужчин частыми граблями, и в экономически активных слоях населения их просто почти не осталось. Женщины стали становым хребтом экономики Швеции, они тогда принимали на себя большее количество общественных и экономических функций, в том числе переняли и криминальные функции.

— Можно ли на основе этого примера анализировать ситуацию в российских регионах, из которых сейчас тоже «выгребают» экономически активных мужчин в «именные полки» и прочие формирования?

— Если это достигнет тех же масштабов, что в Швеции при Карле XII, то можно ожидать чего-то подобного. Но я еще раз подчеркну, что это единственный случай за всю документированную историю. И объяснение этому у нас есть только умозрительное, мы не можем знать, что на самом деле произошло в Швеции в XVIII веке.

— После Великой Отечественной войны в Советском Союзе тоже многие роли на себя брали женщины, трудоспособных мужчин осталось мало.

— Но я, например, никогда не видел советской послевоенной статистики на этот счет. О том, что тогда был всплеск преступности, мы знаем в основном по художественной литературе, по братьям Вайнерам, например. Очевидно, что у населения на руках было много оружия, что был разгул преступности, потому что для этого существовали все «ингредиенты». Но твердых свидетельств в виде цифр, чтобы проверить это, у нас нет.

— По очень многим наблюдениям, в том числе — по моим лично, в российскую армию по контракту идут люди из бедных регионов, из неблагополучных семей или те, кто не хочет или не в состоянии получать образование. То есть это те, у кого нет других возможностей гарантированного заработка. Иначе говоря, это совсем не обязательно люди, склонные к насилию. И в армию они шли совсем не для того, чтобы воевать. Как может повлиять участие в реальных боевых действиях на такого рода людей?

— Это вопрос к психологам, но вы ухватываете важный момент: люди в армию набираются в том числе и из маргинализованных слоев населения, из неблагополучных. А мы знаем, что преступность — это явление часто маргинальное: маргинализованные люди становятся преступниками — и они же становятся жертвами. И такой специфический отбор в армию может влиять на ситуацию. Однако война еще не закончена, поэтому сложно сказать, как будет разворачиваться ситуация, когда эти люди вернутся.

— Украина, наоборот, переживает войну на своей территории. И отбор в армию там совсем другой, с другой мотивацией. Как в Украине война повлияет на преступность?

— Украина, к сожалению, тоже испытает всплеск насильственной преступности, если ориентироваться на исследования по этому поводу. Это работает как для нападающей, так и для защищающейся стороны, как для победившей, так и для проигравшей, вне зависимости от состояния экономики после войны. К сожалению, война всегда влияет именно так. В Украине не только разрушаются экономика и инфраструктура, но еще на руках у населения оказывается большое количество оружия, а это никогда не влияет на ситуацию хорошо.

Похожим образом это будет влиять и на некоторые регионы России.

Регионы, граничащие с зоной боевых действий, в какой-то момент увидят приливную волну оружия.

Потом она начнет перетекать в соседние с ними российские регионы, и это повлияет на криминогенность ситуации и там. И это отложенный эффект, это будет происходить на протяжении месяцев, лет, может быть, даже десятилетий.

— Почему отложенный? Люди, успевшие повоевать в «именных полках», возвращаются через три-четыре месяца. И они практически открыто рассказывают, что уже сейчас привозят из Украины «всё что угодно».

— Конечно, начинается это сразу. Но это эффект кумулятивный: один привез пару единиц оружия, другой привез, третий привез ящик. Потихоньку это оружие начинает расползаться по стране. Со временем его начинают использовать при совершении преступлений. Вот в этом смысле эффект отложен, то есть всё это будет накапливаться.

— Война в Украине идет на фоне еще и особой ситуации внутри России: из-за санкций останавливаются заводы, привычные вещи или стоят сильно дороже, или исчезают вообще. В автосервисах, например, клиентам рекомендуют ставить сигнализации на машины, потому что число угонов растет так, что скоро достигнет уровня 1990-х. Можно ли как-то разделить криминогенный эффект войны — и эффект от санкций?

— Это вопрос эконометрический: если у вас есть хорошие данные, то любой эффект можно отделить от другого. Но тут хороших данных, скорее всего, нет и не будет. Так устроена в России статистика по преступности: она собирается, но хранится в закрытых базах данных, к которым у исследователей, скорей всего, не будет доступа в ближайшие годы. А возможно, и в ближайшие десятилетия.

— Ну подождите, есть ведь ВНИИ МВД, для которого, по идее, это одна из профильных задач. Они разве не должны анализировать и выдавать такую статистику регулярно?

— А вы видели такую аналитику?

— Нет.

— И я не видел. Когда увижу, поверю, что она существует. Но пока не могу ничего об этом сказать. На самом деле, такие данные обязательно должны быть в открытом доступе, чтобы с ними могли работать не только сотрудники ВНИИ МВД, но и университеты, независимые исследователи, журналисты. Вот тогда мы будем получать результаты, которым можно доверять и на основе которых можно выстраивать уголовную политику.

Что касается автомобилей, то в автосервисах дают правильный совет. Я бы посоветовал еще и иммобилайзер поставить на машину. Потому что в случае роста преступности автомобили первыми принимают на себя удар по той простой причине, что сами по себе они становятся дефицитным товаром, а вдобавок они привлекательны как источник запчастей. И запчасти — это тоже дефицитный товар: даже аналоги, а не только оригинальные запчасти сейчас далеко не всегда можно купить в свободной продаже. А когда еще происходят скачки курса валют, автомобили становятся вдвойне привлекательнее для преступников. Начинается это с наиболее дешевых и распространенных машин, их легче спрятать, легче перебить на них номера и снова пустить на рынок. Если их разобрать, то это будут наиболее востребованные запчасти.

— Если все эти эффекты от войны и от экономической ситуации известны заранее, то может ли правоохранительная система заранее подготовиться? Я имею в виду конкретно российскую систему — в том виде, в каком она у нас существует.

— Это вопрос к руководству МВД — собираются ли они к этому готовиться.

— В этой системе в России самые забитые и малообеспеченные сотрудники работают как раз в МВД, а внутри МВД — в уголовном розыске. Их первыми сокращают, им последним дают жилье, им много лет не поднимают зарплаты. Способна ли в итоге такая система противостоять тому, что появится больше вооруженных людей из бедных регионов?

— Очень хороший вопрос. Учитывая размер нашей правоохранительной системы, а она очень большая в России, ее можно было бы эффективно организовать. Было б желание. Но она очень специфически у нас устроена. Это такой бюрократический корпус с силовым элементом. Полиция в России выполняет функцию по удовлетворению потребностей начальства в хорошей статистике. С этой функцией она, видимо, справляется блестяще, а со всеми остальными — не факт.

— Можно ли подготовиться к росту преступности, не затрагивая правоохранительную систему непосредственно? Например, поставить в городах больше видеокамер — причем работающих, а не муляжей, наладить освещение на улицах там, где его недостаточно.

— Установка камер, улучшение освещенности и прочие подобные вещи действительно очень хорошо влияют на ситуацию, потому что просто изменяют условия игры для потенциальных преступников. Грубо говоря, делают совершение преступления нерациональным.

— Мне кажется, что вы сейчас скажете: «Но…»

— Скажу. Но мы не знаем, насколько эффект от войны, о котором мы до сих пор говорили, связан с собственно рациональным поведением. В насильственной преступности рациональности обычно довольно мало, на нее слабо влияют такого рода меры. Они могут повлиять на снижение уличной преступности, но в России она и так не очень высокая. Можно ли что-то сделать с насильственной преступностью? Не знаю.

— Тогда что мы с вами до сих пор называли насильственной преступностью? Грабежи и разбои — вещь вполне уличная.

— В России насильственная преступность — на 85% это всё, что происходит у людей дома.

— Домашнее насилие вырастет?

— Я бы иначе сформулировал: вырастет семейно-бытовое. Это не столько то, что происходит между членами одного домохозяйства, сколько преступления, совершаемые знакомыми против знакомых, таковых — около 60%. То есть преступники и жертвы — не члены одной семьи, а условно — собутыльники.

— Собрались, выпили, один другому дал по голове? И это у нас и вырастет?

— Примерно так. Это в России основной тип насильственной преступности. Но вы должны понимать, что в той ситуации, в которой сейчас оказалась Россия, мы никогда не были. И никто никогда не был.

— Вы имеете в виду сочетание войны и масштаба санкций?

— Плюс отсутствие данных для анализа этой ситуации. Может быть, вырастет в итоге уличная насильственная преступность. Это кажется нехарактерным, но сбрасывать со счетов этого нельзя.