Воспоминания Раисы Горбачевой о муже

Они познакомились в студенческом клубе МГУ на танцах осенью 1951-го. Оба приезжие: он — из Ставрополья, она — с Алтая. Горбачев — 20-летний студент юридического факультета. Ей на год меньше, и она учится на философском вместе с Мерабом Мамардашвили и Юрием Левадой. У нее за плечами трагический опыт отношений, который она страшно переживала (уже собирались пожениться со студентом-физиком, но ее, провинциалку из бедной семьи, не приняла его семья — высокопоставленные родители). Рана долго не заживала. Горби не ухаживал, он просто ждал. Они долго дружили. В конце концов она ему поверила. Всю жизнь ему нравилось называть ее Захарка — однажды она напомнила ему девушку с картины Венецианова. Они прожили 46 очень непростых и очень счастливых лет вместе. Их любовь, как и его недолгое президентство, стали эпохальными для всей страны и мира. Только одно ее появление рядом с ним делало эту его власть, перестройку и гласность такими обаятельными и доступными всем.

В 1999 году он два месяца сидел возле нее в палате клиники Мюнстера. В последнюю ночь она уже была в коме. По щекам его текли слезы. Он вслух ее умолял: «Не уходи, Захарка…» Горбачев пережил Раису Максимовну на 22 года. Нобелевский лауреат, предотвративший ядерную войну, изменивший страну и отношение к ней в мире, публично сказал, что с уходом жены потерял главный смысл своей жизни. На днях он и его Захарка наконец-то воссоединились. Навсегда. Представляем выдержки об их с Горби жизни из книги Раисы Горбачевой «Я надеюсь», написанной в 1991 году.

О свадьбе

Поженились мы накануне, осенью пятьдесят третьего. Регистрировались в Сокольническом загсе, на другом берегу Яузы. Но когда вновь приехали в Москву [в 1978 году] и побывали там с Михаилом Сергеевичем, загса уже не нашли. Его перенесли во Дворец бракосочетаний. Сейчас на том месте какая-то коммунальная служба. А загс был как раз напротив нашего общежития.

А само здание сохранилось. Большое здание.

Свадьба отшумела на Стромынке, студенческая, веселая, с песнями, тостами, танцами. Деньги на свадьбу, на новый костюм для себя и на мое «свадебное» платье (Условно свадебное, возьмем это слово в кавычки: тогда специальные платья не шили. Да и колец обручальных не было. Но платье было новое.) — деньги на все это Михаил Сергеевич заработал сам. Родители, если честно, даже не знали о наших намерениях. Мы поставили их в известность в последний момент. Так молодежь считается с мнением родителей — и тогда, и сейчас. Мол, так и так, у нас свадьба, денег не надо, у нас они есть. Вот и все известие. Да и денег-то у наших родителей особо не было. Вообще мы жили с постоянным чувством ответственности перед ними. Я, скажем, всю жизнь старалась не отяготить чем-либо своих мать и отца, не просить лишнее, не брать. Я ведь старшая, а у них было еще двое детей, и жилось нелегко.

Деньги заработал Михаил Сергеевич сам, летом, комбайнером на уборке хлеба. Правда, мне на туфли у нас не хватило. И туфли я одолжила у подруги в группе. Но платье было — это первая наша совместно приобретенная вещь.

Платье, сшитое в настоящем московском ателье, я помню хорошо это ателье: около метро «Кировская».

Письма Горби ей

Сегодня, перечитывая письма Михаила Сергеевича, эти строчки на пожелтевших листочках бумаги (столько лет прошло!), написанные то чернилами, то карандашом, то в степи на комбайне, то в районной прокуратуре в обеденный перерыв или поздно ночью, после работы, вновь и вновь думаю не только о чувстве, которое соединило нас в юности. Думаю и о том, что наш жизненный выбор, наш жизненный путь, истоки которого в нашем детстве и юности, что он — не случаен.

Хочу привести отрывки из двух-трех писем Михаила Сергеевича. Полностью не надо, нельзя, здесь есть страницы, предназначенные только мне, — со мною они и уйдут… Да, есть вещи, которые предназначаются только для меня, сколько бы лет ни прошло. Но кое-что я вам зачитаю. Посмотрите, на листке сохранился штампик — «прокуратура Молотовского района»… И даже число: 20 июня 1953 года. Был на работе в прокуратуре и стал писать письмо на первом подвернувшемся листке.

ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ
«…Как угнетает меня здешняя обстановка. И это особенно остро чувствую всякий раз, когда получаю письмо от тебя. Оно приносит столько хорошего, дорогого, близкого, понятного. И тем более сильнее чувствуешь отвратительность окружающего… Особенно — быта районной верхушки. Условности, субординация, предопределенность всякого исхода, чиновничья откровенная наглость, чванливость… Смотришь на какого-нибудь здешнего начальника — ничего выдающегося, кроме живота. А какой апломб, самоуверенность, снисходительно-покровительственный тон! Пренебрежение к науке. Отсюда — издевательское отношение к молодым специалистам. Недавно прочитал в газете заметку зоотехника — Мовсисяна, окончившего Ставропольский сельскохозяйственный институт. Просто обидно. Видишь в этом зоотехнике свою судьбу. Человек приехал с большими планами, с душой взялся за работу и уже скоро почувствовал, что все это и всем абсолютно безразлично. Все издевательски посмеиваются.

Такая косность и консерватизм…

Я беседовал со многими молодыми специалистами. Все очень недовольны. У меня по-прежнему много, очень много работы. Обычно допоздна сижу. Ночью оформляю «дневник» — короткие заметки. Потом он будет подписываться прокурором… Еще нигде здесь не был. Но, правда, негде и быть: скука. Если бы не работа… Прошу, пиши мне. Я их так жду, твои письма, всегда. С ними ты приходишь сама ко мне. А ты мне нужна здесь. Твой навсегда Михаил».

«Ты спрашивала о строительстве [родительского] дома… Я, правда, не могу назвать это домом. Это обыкновенная хата. Сейчас она уже покрыта черепицей, вставлены окна. В общем, пригодна для жилья. Вся беда в том, что до сих пор никак не достанем леса для полов… Были уже даже в Сталинграде. Но все впустую. Облицовка стен произведена. Позже будет и побелка. Пока же мы еще на квартире, что имеет своим последствием ряд неудобств. Маме особенно надоело…

Да, Раечка, я тебе не писал. У нас агрегат почти на сто процентов состоит из Горбачевых. Комбайнер — папа, Горбачев, штурвальный — я, тракторист — Горбачев Семен Григорьевич. На соломокопнителе одна девушка — Горбачева Анна Михайловна. Отвозит зерно от комбайна на машине Горбачев Василий Алексеевич. Так уже и говорят: «Горбачевы поехали». Папа, Семен и Василий — по отцам двоюродные братья… Я должен закончить письмо… Посылаю горячий привет из сферы производства в сферу интеллекта».

***

Еще в студенческие годы на одной из фотографий я, восемнадцатилетняя, напомнила Михаилу Сергеевичу Захарку с картины Венецианова, русского художника XIX века, «Захарка». И он стал меня так шутливо называть. Так и вошло это в историю нашей семьи. А сейчас, между прочим, повторилось — на новом витке. Недавно Настенька, младшая, четырехлетняя наша внучка, в присутствии весьма солидных приглашенных гостей на вопрос Михаила Сергеевича: «Где же Раиса Максимовна?» — вполне серьезно сообщила: «Твой Захарик пошел по лестнице». Приглашенные удивленно переглянулись и рассмеялись. Ничего не поделаешь, пришлось и им объяснять, кто такой «Захарик» и почему «Захарик».

Москва

В 1978 году Пленум Центрального Комитета КПСС избирает Михаила Сергеевича секретарем ЦК. Для меня и для Михаила Сергеевича это было, как говорят, нежданным-негаданным.

Получаешь только то, что положено соответственно твоей ступени на иерархической лестнице, а не твоему реальному вкладу в реальное дело. Увы, система такая — и не только в Москве, а всюду. Место, должность, которую ты занял, а не тот реальный вклад, который человек вносит в дело. По должности получаешь — и все. Это так. Должность полностью исчерпывала в этом смысле, да и сейчас еще исчерпывает живого человека. Инициатива, творчество, самостоятельность не только в большом, но и в самом маленьком, обыденном, повседневном не поощрялись, или, точнее, не очень поощрялись.

Сказать, что мы оказались в Москве в новой, непривычной для нас среде, атмосфере, — это сказать очень мало или вообще ничего не сказать. Не берусь судить об атмосфере, характере отношений среди руководства, коллег Михаила Сергеевича. Основываюсь только на собственном опыте и своих личных впечатлениях. А они связаны, конечно, прежде всего общением с членами семей тогдашнего советского руководства.

Первое, что поражало меня, — отчужденность. Ты есть или тебя нет, ты был или тебя не было — по лицам, тебя окружавшим, этого было не понять. Тебя видели и как будто не замечали. При встрече даже взаимное приветствие было необязательным. Удивление — если ты обращаешься к кому-то по имени-отчеству. Как, ты его имя-отчество помнишь? В общении часто претензия на превосходство, «избранность». Безапелляционность, а то и просто бестактность в суждениях.

В отношениях между членами семей поражало зеркальное отражение той субординации, которая существовала в самом руководстве. Помню, как

однажды я выразила вслух недоумение поведением группы молодежи. Моей собеседнице стало плохо: «Вы что, — воскликнула она, — там же внуки Брежнева!»

Встречались мы, женщины, в основном на официальных мероприятиях, приемах. Редко — в личном кругу. Но и на встречах в узком, личном кругу действовали те же правила «политической игры». Бесконечные тосты за здоровье вышестоящих, пересуды о нижестоящих, разговор о еде, об «уникальных» способностях их детей и внуков. Игра в карты. Поражали факты равнодушия, безразличия. Не могу подобрать слова —потребительства?

Ну, вот такой факт.

На одной из встреч на государственной даче в ответ на мою реплику детям: «Осторожно, разобьете люстру!» — последовал ответ: «Да ничего страшного. Государственное, казенное. Все спишут».

Формализм и бездушие проникали и в среду обслуживающего персонала. И я всегда тепло и грустно вспоминала тех, кто был с нами рядом прежде.

…

Есть люди, которых привлекает, я это знаю, внешняя сторона моей жизни. Даже завидуют — моей одежде, моим протокольным «нарядам»… Для меня же важнее другое — сопричастность к тем огромным делам, которые выпали на долю близкого мне человека, моего мужа… Этим и дорожу.

…

Через месяц, в апреле, состоялся Пленум ЦК. На нем Михаил Сергеевич выступил с докладом. Пленум принял постановление о созыве в феврале 1986 года очередного съезда партии. Теперь этот Пленум — апрельский — называют началом поворота. Но впереди были и XXVII съезд партии, и XIX Всесоюзная партийная конференция, и I Съезд народных депутатов СССР…

В 1985 году Михаил Сергеевич совершает свои первые поездки по стране. Май — Ленинград, июнь — Киев, Днепропетровск, июль — Минск, сентябрь — Тюменская и Целиноградская области. Потом это станет обычным в его работе, да и не только в его, но и всего руководства страны. Так рождались новые традиции. А тогда это было необычно, ново. Да и сами встречи с людьми — не формальные, не для галочки. Откровенный, далеко не всегда «лицеприятный», но всегда искренний разговор обо всем, что волнует. Разговор от сердца к сердцу, задушевный и обеспокоенный.

Часовое выступление Михаила Сергеевича 17 мая в Смольном, в Ленинграде, было включено в телевизионную программу. В то время и это тоже было воспринято как нечто необыкновенное, если не сказать — диковинное. Во-первых, Михаил Сергеевич не зачитывал заранее написанную на бумаге речь. Он говорил, рассуждал, излагал личное понимание острых проблем экономики. Советовался. И во-вторых, обращался сразу ко всей стране, ко всем советским людям.

Никогда прежде — за редким исключением — выступления руководителей партии и страны на партийных конференциях, съездах, Пленумах, активах не передавались по телевидению, да еще в прямом эфире.

Надо сказать, страна быстро отреагировала на эти новации. Помните, даже анекдоты пошли… Например, вспоминаю такой. Вернулся северянин из Москвы. Спрашивают: «Ну, как там, в центре, поддерживают Горбачева?» — «Не поддерживают». — «Да что вы?» — «Не поддерживают. Представьте, сам ходит». И другой анекдот: «Неграмотный Горбачев, совсем неграмотный». — «Ну что ты, у него же, говорят, два высших образования». — «Все равно неграмотный. Все до него читали, а он — говорит…»

Перестройка

Шесть лет назад Михаил Сергеевич и его единомышленники начали преобразования, имя которым во всем мире стало — перестройка. Преобразования, связанные с поиском новых путей развития внутренней и международной политики нашей страны, — в условиях нового времени, нового существования нашего общего человеческого дома.

Идеи перестройки, ее шаги с самого начала оказались привлекательными для людей и были горячо подхвачены ими. Солидарность и поддержка — в чувствах, словах, наконец, — в глазах сотен тысяч людей, выходивших на встречи с Михаилом Сергеевичем в его поездках по стране и за рубежом, стали эмоциональным фоном перестройки. Поддержка и единение — в беспрерывном потоке писем.

В 1985 году лично Михаилу Сергеевичу в месяц поступало до 40 тысяч писем. А всего за 1985 год ему пришло 402 с половиной тысячи писем!

И это, повторяю, лично! А не те общие письма, которые пришли в ЦК. В 1986 году Михаилу Сергеевичу, опять же лично, поступало более 60 тысяч писем в месяц. В 1990 году приходило ежемесячно до 40 тысяч писем. В январе и феврале 1991-го — 93 тысячи писем.

Убеждена: нет более точного, более зоркого, более честного документа эпохи перестройки, чем эти письма. В письмах — ее история, анализ всех ее идей, советы, предложения, размышления, все напряжение и весь драматизм перестройки. Чего скрывать: есть и письма злости, письма ненависти, ярости. Но большинство — письма поддержки, письма надежды и решимости действий.

На долю перестройки пал Чернобыль, землетрясение в Армении, события в Нагорном Карабахе, Сумгаите, Оше, Южной Осетии, в Баку, Литве… Тысячи беженцев в своем Отечестве!..

Нелегкое, непростое время перестройки. Все эти драматические события — испытание души, ума и воли. За ними — неизлечимая душевная боль и бессонные ночи.

Телефонные звонки, как выстрел, разрывающие ночную тишину. Я теперь боюсь их. С ними врываются крики отчаяния, мольбы, страдания и — чья-то смерть…

Я помню все эти страшные ночи — от чернобыльских до Персидского залива, когда в 2 часа 20 минут Михаилу Сергеевичу сообщили: через час начинается операция, начинают бомбить Ирак. Ночь с 19 на 20 января 1990 года — ночь бакинских событий. Помню, на следующий день я не узнала Михаила Сергеевича. Поседевший, серое лицо, какой-то душевный надрыв, душевный криз.

…

Мне не раз приходилось слышать от Михаила Сергеевича: цели, которые мы перед собой поставили, не позволяют нам использовать любые, без разбора, средства их достижения.

…

Перестройку часто называют революцией. Если это и революция, то для России, страны многих революций, практически беспрецедентная, потому что главная задача, которую ставит перед собой Михаил Сергеевич, — это провести ее демократически, без крови и репрессий. К сожалению, перестройка уже не обошлась без жертв. Но, поверьте, их было бы и будет несравненно больше, если каким-либо силам удастся столкнуть Президента страны с позиции, которую совершенно осознанно, решительно и мужественно занимает и отстаивает он.

О себе рядом с ним

Поверьте, я не жажду всеобщего обожания. Но так уж устроено человеческое сердце: чью-то доброту, чье-то расположение оно слышит, угадывает безошибочно. Это — его наилучшая питательная среда. Оно моментально откликается на добро добром.

…

Не раз уже спрашивали и спрашивают у меня: легко ли быть женой Президента и Генерального секретаря ЦК? Отвечаю: легче, чем быть Президентом и Генеральным секретарем. Я не принимаю государственных и политических решений, не участвую в их подготовке и не несу за них ответственности. Моя деятельность — сугубо общественная. Все, что делаю, — в ее рамках. Это так.

Но Президент и Генеральный секретарь — мой муж. Его жизнь — это и моя жизнь. Его тревоги — это и мои тревоги. Боль Отечества, отзывающаяся сегодня в душе каждого здравого советского человека — может ли она пройти мимо моего сердца?

…

Когда присутствую на Съезде народных депутатов СССР в Кремлевском Дворце съездов, сижу среди приглашенных в амфитеатре, ко мне подходят многие люди — и депутаты, и гости, и представители прессы, корреспонденты. Что-то спрашивают, советуются, благодарят, что я здесь, вместе со всеми, в этом зале. А некоторые действительно говорят: «Зачем это вам? Вы себя не жалеете, Раиса Максимовна. Зачем рвете свои нервы, душу, зачем?» Как-то в беседе с Аллой Борисовной Пугачевой, нашей талантливой популярной певицей, услышала от нее: «Не могу я петь, Раиса Максимовна, на темы, должна — от души». Я ее понимаю. Я жить не могу «по теме». Не вкладывая душу во все, чем живу, во все, что делаю, к чему сопричастна, за что ответственна.

Снова о Горби

Италия. Земля Данте и Петрарки. Россыпи памятников великой культуры. Соборная площадь Милана: мраморный, удивительно красивый ажурный собор. И столь же удивительный и незабываемый всплеск чувств многих и многих тысяч собравшихся здесь людей. Миланцы приветствуют Михаила Сергеевича и делегацию. «Гóрби, Гóрби, Гóрби!» — несется над площадью. Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе и я — рядом. Мы отстали от Михаила Сергеевича и пробиваемся через плотную массу народа. Смотрю на него: на глазах у него, как и у меня, слезы. «И ради этого, — сказал он мне тогда, — тоже стоило начинать перестройку…»

Тогда, перед отъездом из отпуска, Михаил Сергеевич сказал мне: «Впереди — самое сложное время. Пойдут политические схватки… политическая грызня… Тревожно… Ведь это неминуемо будет сказываться на экономической ситуации, на решении экономических проблем. Архисложность наша сегодня:

нельзя уступать консерватизму — не вырвемся. Но нельзя судьбу страны и ее будущее отдать наездникам. Погубят.

Будем продолжать делать шаги. Может, и не все они будут точны, не все попадут прямо в цель. Но их надо делать и делать!»

…

Знаю, какая боль и тревога терзает его. О его выдержке, терпимости говорят часто. Правда, для других — такие тоже есть — это вовсе и не выдержка, а «отсутствие решительности». Это они как раз с подстрекательской целью заявляют, что политику не делают трясущимися руками. Опасные люди, выброшенные на поверхность нашим бурным временем. Однажды я слышала, как Михаил Сергеевич сам отвечал на этот вопрос. Это было в Финляндии на завтраке у г-на Койвисто. Михаил Сергеевич как бы в шутку назвал тогда три «причины». Первая — надо, мол, сказать спасибо родителям за переданную генетическую способность самообладания. Второй — он назвал меня. Мол, спасибо Раисе Максимовне: за помощь, поддержку и верность. А третья — вера в правильность жизненного выбора, поставленной цели.

Думаю, третья и есть главная: ощущение справедливости, значимости и необходимости начатого в 85-м. Лишить мужества сильного человека, на мой взгляд, может прежде всего потеря веры, сомнение в ее истинности.

Добавила бы к названным факторам еще один, существенный для понимания его самообладания, терпимости, выдержки. Для него все люди, все человеки — личности. Собственное достоинство никогда не утверждает через попрание достоинства других. Всю жизнь это была характерная для него черта.

Никогда в жизни он не унижал людей, рядом с ним стоящих, чтобы только самому быть повыше. Никогда.

И именно отсюда и его суждения вроде: «не со всем, конечно, можно согласиться, но он рабочий человек», «у него свое мнение» и т.д. Или — «надо, конечно, подумать», «что-то в этом есть рациональное». Или — «в принципе, что-то можно принять».

Это не дипломатический этикет и вовсе не робость, нерешительность и неопределенность. И даже не какое-то особое воспитание. Это — врожденное человекоуважение, о котором я говорила. Знаете, он и в семье выслушивает каждого как равного — от восьмидесятилетнего до трехлетнего!

…

Юмор — это особенность его ума. Счастливая особенность. Часто мгновенно, неожиданно, искрометно снимающая внутреннее напряжение, усталость или неловкость. Два примера, пришедших сейчас мне вдруг на память. Во время официального визита в ФРГ в ноябре прошлого года. Летим ночью на вертолете в аэропорт Франкфурт-на-Майне. Все сидим молча, словно придавленные напряжением прошедшего дня. Вертолет идет на посадку. Люди, встречающие нас на поле, пытаются защититься от порывов ветра, который всегда сопровождает взлет и посадку вертолета. Михаил Сергеевич говорит: «Вот мы и причесали встречающих. Можно пожимать руки». И от этой шутки сразу стало как-то легче, будто сняли с нас усталость и тяжесть целого дня.

О счастье

Что есть счастье в моем понимании? Такой простой и такой сложный вопрос. Такой вечный, неоднозначный, многомерный, как сама жизнь. Знаю одно: не может быть счастья обособленного — если ты никому не нужен.

***

В нынешнем яростном борении добра и зла, верности и предательства, надежды и разочарований, бескорыстия и продажности я думаю о его [Михаила Сергеевича] врожденном человеколюбии. Уважении к людям. Именно о врожденном. Это ведь не воспитывается — таково мое убеждение. Не приобретается с дипломом — ни с каким. Уважении к людям, к их человеческому достоинству… Думаю о его неспособности (боже, сколько я над этим думаю!) самоутверждаться, уничтожая других, их достоинство и права. Нет, не способен он утверждать себя уничтожением другого. Того, кто рядом.

Апрель 1991 г., Москва

Через четыре месяца после написания этой книги, в августе 1991-го, случилось ГКЧП. Чета Горбачевых вместе с дочерью и внучками оказалась заключена фактически под арест на даче в Форосе. В результате этих событий жена первого Президента СССР перенесла микроинсульт, после чего ее здоровье начало ухудшаться.

Летом 1999 года у Раисы Горбачевой обнаружили тяжелое заболевание крови — лейкоз. Среди возможных причин назывались стрессы, осложнения после других заболеваний, ядерные испытания в Семипалантинске в 1949 году, когда радиоактивное облако накрыло ее родной город Рубцовск, а также последствия радиоактивного облучения, полученного ею во время посещения Чернобыльской АЭС вскоре после катастрофы. В течение двух месяцев немецкие врачи боролись за ее жизнь. Информация о состоянии здоровья Горбачевой публиковались всеми мировыми СМИ. Это, по словам родных, заставило ее незадолго до смерти сказать:

«Наверное, надо было заболеть такой тяжелой болезнью и умереть, чтобы люди меня поняли».

Раиса Горбачева скончалась 20 сентября 1999 года. Рядом с ней был он.