Дата

Автор

Катя Мороко

Источник

DOXA

Сохранённая копия

Internet Archive

Оригинал материала

«Нам даже не рассказали, что мы вообще здесь делаем»

Как срочники оказались на передовой

25 января 2024 года DOXA признали «нежелательной организацией».

Если вы находитесь в России или планируете в нее возвращаться, вам нельзя репостить наши материалы в соцсетях, ссылаться на них и публиковать цитаты.

Подробнее о том, что можно и нельзя, читайте в карточках.

В этом году осенний призыв начнется на месяц позже обычного — в ноябре, так как военкоматы не справляются с нагрузкой, возникшей из-за мобилизации.

В феврале, сразу после начала войны, власти были обязаны отчитаться о состоянии срочников в армии, на что 5 марта Путин заявил, что в «операции принимают участие только профессиональные военные: офицеры и контрактники».

Но уже 9 марта в прокремлевских СМИ появилась информация о том, что граждане, проходящие срочную службу, участвуют в боевых действиях. DOXA поговорила со срочником, оказавшимся на границе с Украиной, и узнала, каково это — оставаться вне политики даже в такой ситуации.

Автор
Автор
Эльзер

Редактор
Редактор
Ахилл
Иллюстраторка
Иллюстраторка
стася бубубу
Публикация
25 октября 2022 г.

Когда тебя забрали в армию? Как ты к ней относился и почему решил пойти?

— Меня забрали 2 июля 2021 года. Мой отец сразу сказал, что бегать от армии не стоит, и лучше все-таки пойти отслужить. Сам я об армии не мечтал, но и до мурашек не боялся, в общем-то было абсолютно пофиг, заберут или нет. Я ж только колледж окончил, после девятого ушел, пошел на слесаря. Периодически виделся с друзьями, играли в баскетбол, и армия представлялась мне чем-то далеким и туманным. В итоге я сам пришел в призывной пункт по повестке.

Когда был дембель?

— Я вернулся 1 июля 2022 года и вздохнул с облегчением. Сейчас периодически ночью вскакиваю с кровати, как по стойке, хоть кошмары и не снятся. В роте я был самым младшим, оттого, как мне кажется, впечатления более яркие, чем у остальных. Самым страшным, конечно, остался эпизод с границей, ну, а особо веселого вспомнить не могу, все прошло довольно обыденно.

Что ты почувствовал, когда узнал о начале войны? Были ли у тебя украинцы в роте?

— Мы узнали не 24-го февраля, а спустя несколько дней через сарафанное радио, а потом и командиры не стали ничего скрывать от нас. Тогда мы не разбирались, кто прав — Россия или Украина — у кого доводы весомее. Просто не хотелось оказаться на передовой, всем было страшно. А в роте у меня был украинец, он еще совсем маленьким переехал в Россию, до «Майдана». Он расстроился, но очень быстро принял эту ситуацию: времени на размышления не оставалось. Все одинаково боялись мобилизации, обсуждали пару раз, но было ощущение какого-то внутреннего кошмара и надежды на то, что нас это коснуться не должно, хоть это и было наивно: мы-то уже при полном параде, в форме, готовенькие, так сказать.

Как ты оказался на границе?

— Это было в 27-го февраля. Я служил в роте связистов, мы как раз оказались нужны, потому нас и вызвали. К нам приходят [командиры] и говорят, что пора собирать комплекты раций — мы спрашиваем, зачем, но они ничего не объяснили. Сказали, что просто нужно уехать на пару дней и уверяли, что быстро вернемся. Мы думали, что ничего серьезного не будет, скатаемся на какие-нибудь полигоны отрабатывать маневры, типа как обычные сборы.

В день «икс» встали рано утром, а на территории части уже собралось большое количество техники. И тут начался какой-то сюр: приехал священник прямо в часть, долго рассказывал о чем-то (мы не слышали из-за ветра), громко выдохнул и выдал: «Без этого сейчас никуда. Надеюсь, вы все вернетесь живыми и здоровыми». Мы ощущали себя жутко: долго стояли, дул холодный ветер, утро выдалось темным, так что атмосфера была, мягко говоря, неприятной.

Проиграл гимн РФ, и мы разошлись по машинам. Должны были ехать в «связной» машинеМашина, приближенная к гражданской, имеет кожаную обивку, из-за чего она гораздо комфортнее голого железного БТР. — там удобно хотя бы, а по итогу мы поехали вчетвером в БТРБронированная транспортно-боевая машина.. Надели бронежилеты, тряслись, было очень тесно. Так ехали два дня, и мы надеялись, что приедем в «нормальное место». Никто ничего не рассказывал, и мы ещё больше боялись оказаться на границе.

Какие у вас были эмоции, когда приехали?

— Мы охуели, когда увидели, что там был огромный лагерь. Когда я вылез из БТР, то увидел танки, вертолеты. Стоял темный вечер, истребители летали, что-то в воздухе взрывалось. Мы молчали, даже говорить не могли. Приходим, наш командир роты говорит:

Ребята, смотрите в оба, все серьезно, тут людей убивают

Нам даже не рассказали, что мы вообще здесь делаем. Там мы провели около трех недель.

В палатке стояли обычные армейские кровати. Конечно же, командир роты спал на отдельной кровати и прапорщик тоже. А нам, остальным девятерым, пришлось ютиться на пяти кроватях, а мы же еще в брониках, с автоматами. Спали мы посменно, по три часа. Постоянно невыспанные ходили, но на еду пожаловаться не могу, все было приличным. Хуже всего было именно в первый день, как раз от шока. Пришлось думать, что и как делать дальше. Было ощущение, что мы никому тут не нужны.

Обстреливали ли вашу точку?

— Один раз в 500 метрах от нас прилетела ракета. Было жутко, но вроде бы никого не убило. Еще помню, было 6 вечера, построение. Мы стоим, и над нами работает ПВО. Мы молча слушали, как сбивают ракеты, которые летели в нашу сторону. По приезде нас всех смешали с контрактниками и срочниками. В нашей бригаде убило контрактника: пока он рядом ходил, прилетела ракета. В предыдущей части рассказали, как ребятам ставили штампы, они отправлялись будто бы по «контракту».

Телефоны у нас были с собой, дозвониться можно было, несмотря на то что нас глушили. Мы звонили друзьям, кто-то — родителям, просили не переживать и рассказывали, что все нормально.

Что говорили командиры?

— Нам же за границу нельзя, но я уверен, что, если бы они все же нашли способ, они бы нас туда отправили. Мы связь обеспечивали, то есть из нас сделали тыловую поддержку: нужно было тянуть линии связи и периодически их проверять. В итоге я в бронике и с автоматом вешал провода.

Была одна ситуация: нам ночью позвонили и сказали, что что-то сломалось. Так как мы спали по 2-3 часа в день, я решил, что никого не буду будить, но забыл, что без «старших» нельзя. Иду и вдруг слышу щелчок затвора: на меня уже целятся. Крикнули: «Стой! Стрелять буду!». Если б я еще шаг сделал, то точно убили бы. Там все были на нервах, а еще все друг друга в темноте боятся. Я пошел дальше, все починил и вернулся. Тем не менее, ни у кого каких-то нервных срывов не было, все коллективно понимали, что сдаваться сейчас не время, нужно просто пережить.

Мы болтали с контрактниками — само собой, происходящее никому не нравилось. Несмотря на все, нас «нытиками» то контрактники, то командиры называли, а мы не высыпаемся, снаряды летают, стреляют, ПВО работает, а нас еще и критикуют. Несправедливо.

Ты видел раненых?

— Рядом был военный госпиталь, туда приезжали лишенные конечностей, без рук, без ног. Но сказать, что видел раненых постоянно, не могу.

Были ли сослуживцы, которые подписали контракт и готовы были поехать воевать?

— Нет, ни одного. Мы обсуждали это — сошлись во мнении, что это ненормально. После увиденного никто уже не хотел воевать. Думая о том, что за нас могли что-то написать и поставить «штампики» за нас, нервно смеялись, думаю, от безысходности. Отчасти мы были к такому готовы. Только через месяц, когда приехал обратно, узнал, что Мак закрылся. Не особо расстроился: не ел там. Еще когда в новостях показывали, как нефтебаза в Белгороде взрывается, мы застали этот дым. Шли на обед, а рядом огромная черная туча из смога. Мы спрашивали командиров, когда же уже вернемся, они пожимали плечами и говорили, что сами не знают.

Мы рассказываем про военное вторжение России в Украину, протесты и репрессии. Мы считаем, что сейчас, когда десятки медиа закрылись или перестали освещать войну, доступ к независимой информации важен как никогда.

Оформите разовое или ежемесячное пожертвование.

Чем все это кончилось?

— Мы думали, нас там навечно оставят. Все офицеры и контрактники уехали в Украину. Мы остались в лагере, я держал связь с командиром, был за «главного» среди наших срочников. Получается, 25–26 марта мне позвонил командир и сказал, что мы уезжаем. Мы ждали его в лагере. Напоследок был «подарок»: нам говорят, что мы должны уезжать, но мы разгружаем машину типа КАМАЗА, но намного больше. Мы выходим видим дым и слышим взрывы, выстрелы.

Как оказалось, прилетело в склады либо они сами от жары начали взрываться. Это случилось в соседнем лагере. Мы так и не узнали, что именно вызвало этот «фейерверк». Я звоню командиру, спрашиваю: что нам делать? Он мне отвечает: не обращать внимания и продолжить собирать вещи.

Поехали на вокзал, уже не на БТР, чему я, конечно, был рад. Выдохнули с облегчением: кажется, мы никогда не были так счастливы. Мы вчетвером приехали обратно в часть, рассказали им [сослуживцам] о случившемся. Они все были в шоке, никто из нас не думал разбираться: главное, что живы остались.

Командиры как-то комментировали произошедшее?

— Да нам даже «спасибо» не сказали! Будто ничего и не было. Я даже уже в части не рассказывал родным или друзьям о своем «путешествии»: как-то не хотелось об этом говорить, да и, по сути, нечего было, я просто находился в шоке.

Ты рассказал близким, что был на границе?

— Только после приезда. Мама хотела позвонить командиру, но я ее отговаривал: считаю, что от этого только больше проблем будет. В части нас попросили не распространяться: с нами потом работал ФСБ-шник, дал рекомендации, чтоб мы все молчали. Я боюсь, что многие, подписавшие контракт, просто не имели другого выхода: может, способствовала нехватка работы в своем городе, но ехать на войну все равно очень страшное решение.

Ты попадаешь под мобилизацию. Что будешь делать?

— Я честно не знаю, сам в шоке от такого решения. Ведь только недавно домой вернулся. Очень не хочу, чтоб призвали. Если честно, то я в полном ахуе. Никаких идей нет.

Ты не очень интересовался политикой. Теперь начал?

— Честно? Нет. Не начал. У меня неприязнь к войне на каком-то бытовом уровне. Мне все равно, какие министры, лидеры, что они решили, зачем и почему. Я против насилия и, как и любой нормальный человек, не могу поддерживать происходящее, потому что не считаю это достойным решением любого конфликта.

Что говорят твои друзья, семья? Уже есть план действий?

— Несколько друзей написали, захотели узнать что со мной, но особых расспросов не было. Конечно, семья против, никаких аргументов за то, чтоб я пошел на фронт — нет. Отец еще спокойно относится, рассудительно, а у мамы вот настоящая паника.

По планам — вообще ничего, понятия не имею, как буду действовать. Это какой-то ужас, ведь только недавно приехал оттуда, а теперь опять, уже официально и насильно будут пытаться забрать. Пока вот только по СМС пригласили, а точнее «приказали» явиться в военкомат. Понятное дело, что я не пошел. Конечно, уехать было бы самым правильным решением, только вот денег у меня нет.

Другие материалы

Референдум под дулом автомата

Как живут и «голосуют» на оккупированной Херсонщине