No future

Как умирают мобилизованные. «Калаши» без патронов, тупые приказы и пустые головы

«Гробы идут потоком», «Сколько еще за эту дату?», «Столько трупов и ни слова». Такие комментарии с конца октября стали появляться на сайте волгоградского издания v1.ru. За неделю, по официальным данным, в городе похоронили 19 мобилизованных с общей датой смерти — 24 октября. Власти региона упорно отмалчивались, а председатель совета ветеранов на вопросы журналистов ответил так: «Мы знаем, что там случилось. Без подробностей». В чате волгоградских мобилизованных их родные выясняли детали и искали очевидцев. Им никто не отвечал. Мы поговорили с семьями погибших — они рассказали о том, как и почему их близкие добровольно поехали на войну, где их учили убивать мирных жителей. О грязи, голоде, пьянстве, страхе и о том, почему они считают своих мужей и сыновей «героями». Еще мы нашли выживших — тех, кто просто видел, что произошло и тех, кто вернулся из Украины инвалидами. Они говорили о страшной, нелепой, бессмысленной смерти на войне и о том, почему они хотят вернуться на фронт. Ниже — история о том, что случилось с волгоградскими мобилизованными 24 октября.

«Страшно? Очень»

В зале для прощания стена завешена тяжелыми драпировками и черными тюлем. Вдоль нее в ряд стоит караул — военные в серых шинелях и квадратных ушанках молча смотрят перед собой, вытянув руки по швам. Вдоль другой стены венки на подпорках — синтетические цветы выкрашены в цвета российского флага. На черных пластиковых стульях горбятся родственники и друзья. Звучат речи. «Он был человеком, который тянется к свету. Он был очень верующим и добрым», — рассказывает вдова. «Сын отечества, сын России. О нем мы будем помнить всегда», — говорит председатель городского совета ветеранов. На экране в углу — фото покойного. Коротко стриженный мужчина в белой рубашке, заложив руки в карманы джинсов, улыбается на фоне пышной летней зелени. Парень с рюкзаком позирует у Исаакиевского собора. Юный блондин держит в раскрытых ладонях ежика. В углу напротив — крышка гроба, обтянутая малиновой тканью. Сверху — в той части, которая закроет лицо — к ткани приклеена зеленая фуражка. Открытый гроб не у всех, некоторых хоронят прямо в запаянном цинке. Цинк не открывают в двух случаях — если тело там давно и покрылось пятнами, запахло. Или если вместо тела — останки. В цинке маленькое окошко — мало что разглядишь. Мужей и сыновей опознавали по татуировкам, по тому, что осталось от лица. В заключениях о смерти — коды из МКБ-10. Вдовы и матери пытаются переводить с медицинского на русский, получается — «разорвало».

«Мне показалось, что что-то с телом было. Он лежал не в форме, белый, накрытый до шеи. В свидетельстве о смерти — большая кровопотеря. Я понимаю — это его разорвало», — говорит Марина Гузева. Ее муж, Александр Гузев, последний раз выходил на связь 23 октября в районе 6 вечера. Предупредил, что им приказали вытащить из телефонов сим-карты и закопать вещи — роту переводят на другую точку. На заднем плане кричали: «Стройся!». Через три дня Марине позвонили из военкомата и сказали, что муж погиб под обстрелом на мосту через Днепр в Херсонской области.

«Нам ничего не говорят. Я не знаю, зачем их везли. Зачем они так по-скотски поступили с ними? Я знаю, что они нам жизнь сломали. Получилось, это мясо. Обычные работяги поехали и они — мясо. Мою жизнь просто разобрали по всем частям, меня просто убили. Мы с ним прожили 26 лет — худо-бедно, но мы всю жизнь с ним жили», — говорит Марина, — «Он был в 19 лет в Чечне, а щас-то человеку 45 лет. Работал вахтовым методом, электромонтажником, обычный мужик. Дома делал ремонт, ходили с собакой гулять. Спортом не занимался уже. Какие-то болезни свои, давление. У него были проблемы со зрением малешка. Мы очки одеваем».

Марина до последнего не верила, что мужа мобилизуют — по телевизору сказали, что забирают мужчин до 35 лет. Когда по городу поползли слухи, что людей хватают на улицах, Гузев сам пошел в военкомат, чтобы сообщить о смене адреса, но вышел оттуда с повесткой. На следующий день он был в военной части.«Я говорю: «Ты че вообще ненормальный, да? Какая повестка? Ты делаешь ремонт, на вахту тебе ехать, какая повестка? Тебе 45 лет.» Он говорит: «Марин, ну а че делать? Лучше уж мы пойдем, чем молодежь пойдет. Вон у нас как сын умер [в августе 2022 года от рака]. Молодых жалко», — вспоминает Марина.

Александр действительно был самым старшим из официального списка погибших. Его сослуживца, волгоградского сварщика Геннадия Тарбушина, похоронили за день до его 26-летия. До войны от закончил ПТУ, отслужил «срочку». Детей у него не было, были крестницы — дочери его родного брата, Валерия. «Когда он узнал что будет крестным, он [купил] такого медведя, красивый букет. Именные иконки искал, золотой крестик. Там счастья было. Он мальчишка очень такой добрый, сентиментальный», — рассказывает жена Валерия, Ирина. Перед отправкой на фронт Ирина и Тарбушин встретились, забрали ее дочку из садика и пошли гулять. Сидя на лавочке, они обсуждали войну. Ирина передает их диалог:

— Страшно?

— Очень.

— Давай тебе ногу сломаем?

— Нет. Я лучше буду там, чем буду сидеть в тюрьме.

— Вот алкаши, цыгане, которые плодятся, у них по десять детей, они ими не занимаются, беспорядки устраивают — их не забирают. Что ты такого сделал?

— Ир, ну давай цыган туда отправим и алкашей. Ты понимаешь, что на следующий день придут бомбить нас? У меня сестра здесь, мать, крестницы. Я иду защищать в первую очередь вас.

Ирина рассказывает, что Тарбушин радовался, когда после мобилизации его определили в старшие снайперы: «Он отправлялся с мальчиком туда [в Украину], этот мальчик — ветеран войны, когда он воевал, он был снайпером. Так того поставили просто снайпером, а Гену — старшим снайпером. Хотя у него просто «срочка» в ЖД войсках, опыта снайпера не было от слова «вообще». Он так этим гордился, говорил: «Смотри, я старший снайпер!».

«Не поднял руки — его в расход»

Тарбушина зачислили в 3 роту 4 батальона 255 полка — в ней служили почти все мобилизованные, погибшие 24 октября. И почти все были стрелками. Работника автосервиса Алексея Копанева в военкомате хотели записать в водители, но он отказался — считал, что их на войне убивают чаще и быстрее всего. «Он сказал: „Напишешь — убью. Сами лично приеду и убью. Я на транспорт не сяду, их бомбят больше всего. Пиши меня пешеходом“. Ну вот его и записали в мотострелки. Пешеход. Только никого это не спасло», — злится жена Алексея, Светлана. Еще ее раздражает, что мобилизованным ничего не выдали — только форму на 3-4 размера больше.

Копаневы продали машину и потратили 75 тысяч, чтобы собрать Алексея на войну: купили ему берцы, белье, шапку, «разгрузку» — жилет с множеством карманов под магазины — которая так и не пригодилась. Из военкомата мобилизованных отвезли на «Максимку» — в войсковую часть, 20-ю отдельную мотострелковую бригаду. Там они, по словам Ирины Тарбушиной, две недели «игрались в телефонах» и один раз съездили на полигон — расстрелять по десять холостых патронов из снайперской винтовки.

Родственники рассказывают, что мобилизованные бунтовали и требовали возить их на учения чаще, на что один из командиров в части ответил: «Вы — мясо». Ирина Тарбушина говорит, что дело закончилось дракой. «Не верь ничему, что говорят в новостях, — объяснял Копанев жене, — там пиздят, ни одного слова правдивого, полное вранье».

У Копанева на «разгрузке» была нашита большая Z в цветах георгиевской ленточки — в ней он, широко улыбаясь, позирует у автобуса, на котором мобилизованных 12 октября привезли на вокзал. Там их загрузили в 13 вагонов и увезли в Джанкой — сказали, что будут проводить учения, потому что волгоградский полигон переполнен и на всех не хватает патронов. Провластные СМИ писали об отправке волгоградских мобилизованных к «местам боевого слаживания» в начале ноября — в статье «Комсомольской правды» говорилось, что солдаты после курса подготовки в учебном центре Минобороны продолжат занятия «на полигонах». В некрологах погибших 24 октября дата отправки не указана. Некоторых волгоградцев отправляли на войну через неделю после объявления мобилизации — в материале местного издания 102.ru мать мобилизованного из Волгограда утверждает, что ее сын оказался на фронте 29 сентября 2022 года.

В поезде начался инструктаж — командиры ходили по вагонам и рассказывали личному составу, что делать с местными, если они «не сдаются».

— Там доверять вообще никому нельзя — ни бабушке, ни ребенку, никому. Там есть мирные жители, которые относятся к российским солдатам чуть ли не как к детям родным, а есть жители, которые пропагандируют Бандера, которые за Украину, их называют оккупантами там, ненавидят. Им объясняли — если мирный житель не сдался, не лег, не поднял руки — его в расход, — рассказывает Ирина Тарбушина. — Он даже может сдаться, а потом подняться, откуда-то достать оружие — у мирных там оружие есть. В этом плане там очень тяжело. Многие мальчишки по глупости погибают. Потому что мирные — это люди, [они их] жалеют, а они — вот.

— Он смог бы безоружного человека убить?

— Я не знаю. Наверное бы смог. Если ты понимаешь, что этот человек — убийца, и так далее. В любом случае он мужчина, он мог за себя постоять. Он не забитый.

Ирина рассказывает, что среди солдат были добровольцы с военным опытом, которые «поднимали боевой дух» и «все объясняли» мобилизованным. Один из них — бывший оперативник уголовного розыска Алексей Михалев. Его девушка, Дарья, говорит, что в 2008 году он служил в Грузии и, когда объявили мобилизацию, сразу уволился, потому что захотел поехать на войну. «У него там были сослуживцы бывшие и вообще это все его тема, он очень патриотичный человек, вся эта военная тематика близка по духу. Он, наверное, и в полицию поэтому пошел», — рассуждает она. Алексей с первых дней рвался на фронт и злился, что приходится сидеть на «Максимке». «Он говорил: „Я уволился не для того, чтобы здесь сидеть. Чему они могут меня научить?“» , — цитирует Дарья, — «Я так понимаю, что люди, которые не в первый раз видят автомат, их толком ничему и не обучают. Только память освежают и туда».

«Пусть сюда вообще не рыпается»

Никакого обучения в Джанкое действительно не было — ни для тех, у кого есть боевой опыт, ни для всех остальных. Мобилизованным выдали форму, бронежилеты и отправили под Херсон. Они рассказывают, что по дороге их обстреляли на переправе через Днепр — тогда никто не погиб, потому что сработала ПВО. Найти подтверждение этому в открытых источниках не удалось, но в сводке Conflict Intelligence Team (CIT) за 13-16 октября со ссылкой на российских военкоров и спутниковые снимки пожаров говорится об украинских атаках и активизации боев на Херсонском направлении.

16 октября их небольшими группами раскидали по лесополосе в 30 километрах от Херсона и велели рыть окопы. На вопрос, какие города и села были рядом, мобилизованные отвечают по-разному — Дарьевка, Понятовка, Никольское. Дарьевка и Понятовка — в Бериславском районе Херсонской области на правом берегу Днепра. Бериславское направление с начала контрнаступления ВСУ в августе 2022 года появлялось в военных сводках почти каждый день. 4 октября Институт изучения войны (ISW) написал, что ВСУ взяли важный плацдарм в 50 километрах от Берислава. Начальница объединенного координационного пресс-центра сил обороны Юг Наталья Гуменюк заявила, что российские силы зажаты между украинскими подразделениями и правым берегом Днепра. Эксперт CIT Кирилл Михайлов рассказал «Медиазоне», что удерживать Херсон становится слишком затратно — дисбаланс сил пытаются уравновесить мобилизованными, но результата это не дает. По данным Генштаба ВСУ, за 21 октября в Херсонской области было 2000 российских мобилизованных. Михайлов заметил, что сдавать Херсон нужно было еще в апреле, но «Путин сам загнал себя в политическую ловушку», слишком много раз повторив, что Херсон — это Россия.

Первые два дня на фронте было затишье — начались ливни. В окопах стояла жидкая грязь, не утихал надсадный кашель и пьяный мат. От страшного ночного холода помогала только выпивка. Баки с горячей едой — праздник, а не данность. Иногда машина снабжения не приезжала и есть было нечего. Те, кому приходила зарплата, ходили в магазин, но деньги успели получить не все. Солдаты звонили домой и просили «прислать что-нибудь покушать». Марина Гузева вспоминает — ее муж радовался, как ребенок, когда в окопы привезли сок в коробках. «Он был шокирован, ну, по голосу. Их бомбили эти хаймерсы какие-то. Это было, да. Он говорил, сильно бомбили. Я так поняла, их каждый день там бомбили»Артиллерия действительно работала постоянно. К 14 октября ВСУ освободили 75 сел в Херсонской области, 15-го в пророссийском телеграмм-канале ZАПИСКИ VЕТЕРАНА появился пост о «тяжелейших боях» в Херсонской области. По карте «Рыбаря» от 16-го октября линия фронта была в 55 км от окопов. HIMARS уничтожали российскую артиллерию, штурмовые группы ВСУ наступали на Бериславском направлении, российские переправы через Днепр взрывали.

Ирина Тарбушина подтверждает — стреляли. Гена купил украинскую симку и звонил почти каждый день. Она вспоминает диалог с ним:

— О, квадрокоптер.

— Ты че!

— Да успокойся, меня одного бить нет варианта. Они здесь всегда летают, от них не спрячешься.

— А что бахает на фоне?

— Это не рядом с нами. Они не замолкают вообще ни на минуту. Я уже привык под это спать. Скажи Валере, пусть сюда вообще не рыпается.

В котле

Волгоградский полк просидел в окопах восемь дней. На вопрос «что вы там делали?» все отвечают одинаково — ничего, просто окопались и сидели. «Нам тоже это интересно было — зачем мы здесь сидим? Какие задачи, где противник — нет, не говорили, это тайна наверное военная, не разглашается», — рассказывает мобилизованный Владимир (фамилию ROMB он не сообщил).

О том, где на самом деле были солдаты, родные не знали. Вдова погибшего 24 октября Сергея Шмелева, Наталья, до последнего была уверена, что муж в Новой Каховке на левом берегу Днепра. Город оккупировали в первый день войны, но активных боевых действий там не вели. Наталья говорит, что они все время были на связи — Сергей звонил, отправлял фото. Она смонтировала из них ролик и выложила на своей странице во «ВКонтакте».

«Встанем! Герои России останутся в наших сердцах», — тянет Z-певец Шаман. Его Наталья выбрала в качестве саундтрека. На кадрах — небритые мужчины в «разгрузках» и касках позируют на фоне жухлой осенней растительности, закинув руки друг другу на плечи. Они победно сжимают кулаки, кто-то поднял большой палец, кто-то показывает знак «peace». На каждом висит по «калашникову» с триколором на прикладах. Магазины автоматов были пустые — ни одного патрона мобилизованным не дали.

«После моего вопроса о том, почему нам не дали патроны, нам сказали: „А вы не едете воевать, вы будете в охране“», — рассказывает мобилизованный из 3-й роты Кирилл Бурда [настоящая фамилия не известна, вероятно, «Бурда» — его позывной], — «Мы были записаны в мобильное штурмовое подразделение. Когда происходит минометный обстрел, мы обязаны бежать на врага, кричать „За победу!“ и идти в бой. Но, как вы понимаете, далеко ты без патронов не убежишь. Куда мне бежать с пустым автоматом? В ломбард сдавать его?».

По позициям ходили слухи — они в окружении, в котле. Солдаты пытались сориентироваться и по очереди ходили в разведку. «Мы сами не знали чего ожидать от них [ВСУ]. Может, они как-то бы пробрались с машинами в нашу дислокацию. С людьми бы пришлось воевать — нам, грубо говоря, нечем было бы», — говорит 19-летний Юрий Бедов. Его опасения реальны — 22 октября украинские военные опубликовали фото захваченных под Херсоном российских позиций с подписью «кто-то даже пожрать не успел» — из 10-литровой кастрюли с покрытым слоем земли обедом торчат половники, вокруг разбросаны банки из-под тушенки и мусор. Украинские источники написали о «котле для 15 тысяч оккупантов» под Херсоном 18 октября. Генерал Суровикин заговорил о «непростых решениях» по Херсону. 20-го Рыбарь в своей сводке назвал ситуацию под Бериславом «огненным адом» — «десятки тысяч человек и сотни единиц бронетехники из стран НАТО» рвались к городу. За ночь уничтожили 3 баржи понтонного моста через Днепр.

Мобилизованные вспоминают, что 23 октября им приказали собрать вещи — переводят на другую позицию. Около 11 вечера подогнали машины — два военных «Камаза» и «Урал» с тентом вместо крыши. Места не хватало. Половину кузовов забили вещами, грузились битком, друг на друга, головой упирались в тент. Началась ругань — мобилизованные возмущались, офицеры подгоняли. Они воспроизводят перепалки:

— Машины переполнены! Мы так не поедем!

— Если будет обстрел, атака, ближний бой, мы отсюда просто не вылезем!

— Времени нету, нету, нету! Быстрее садитесь!

Что делать, куда бежать и где собираться в случае обстрела, не объяснили. Велели только скинуть бронежилеты, чтобы не утонуть, если обстрел будет на мосту. До моста они не доехали — около трех ночи на подъезде к Каховской ГЭС путь колонне перерезала гражданская машина. Комбат скомандовал остановиться. Через минуту — страшный свист, взрыв, вспышка. Потом еще раз и еще. Военные говорят, что ракету не видно и не слышно — о том, что она рядом, узнаешь за пять секунд до прилета. Дальше — ударная волна, от которой рвутся барабанные перепонки и внутренние органы. Осколки сквозь бронежилеты врезаются в мясо, дробят на куски кости. Шрапнель разлетается во все стороны и прошивает животы, легкие, руки, ноги и головы.

«Я сначала думал — это просто розыгрыш, фейерверк. Есть такие хлопушки, которые просто кидают, чтобы солдаты не скучали. Типа петарды. Чтобы бдительность не теряли», — рассказывает мобилизованный Олег Машков. Он ехал в одном из «Камазов», — «А когда я уже увидел что Бурда валяется „трехсотым“ и кровь с него течет, и рядом со мной лежит „трехсотый“ с подбитым брюхом — в него тоже залетел шарик — я уже понял, что это достаточно все серьезно».

В «Камазах» были раненые — ракета упала в нескольких сотнях метров от машины. Другая взорвалась прямо над «Уралом», где, по официальной версии, никто не выжил. Оказалось, что это не так.

«У меня просто полчерепа нет»

«Взрыв, хлопок и через секунд 15 ударили в мой „Урал“. Зеленая вспышка, у меня каска вылетает просто, падает на землю. Я не пойму, что происходит в этом „Урале“, пацаны все склонили головы, я спрашиваю: „Все живы? Все живы? Все живы?“. И у меня начинает с головы течь кровь. Я начинаю выкидывать своих пацанов, которые начали стонать, с „Урала“. Остальные были полностью молчаливые, их просто убило. У меня просто полчерепа нету, я начинаю закидывать в первой же попавшейся канаве с лужи землю в голову. У нас даже не было аптечек, нам никто их не давал. Пацаны все врассыпную бегут. Потом я лег, просто забил на всех хрен, потому что я уже начал вырубаться. И все. Четвертого ноября я вышел с комы», — рассказывает мобилизованный Дмитрий Лобачев.

У него парализованы два пальца, галлюцинации и провалы в памяти. Дырку, которую в черепе сделал осколок, закрыли титановой пластиной. Сейчас он собирается оформлять инвалидность. До войны Лобачев работал в волгоградской полиции. Когда объявили мобилизацию, он уволился и пошел добровольцем на войну.

— Почему?

— Потому что я не стал ждать повестку. Я больше всего боюсь, что мне поставят А1 на ВВК [категория годности, которую присваивают призывникам, не имеющим никаких заболеваний и годным к военной службе].

На момент выхода материала Лобачев обратился в прокуратуру, потому что получил «А1» от пяти врачей. Они сочли, что он может воевать дальше, несмотря на пластину в голове. При этом варианты не идти на фронт у него и других подпадающих под мобилизацию есть. «Несмотря на принятые поправки в УК, которые усиливают ответственность за самовольное оставление части, за дезертирство, добровольную сдачу в плен, есть пункт, где говорится, что лицо, совершившее такое преступление впервые, освобождается от уголовной ответственности, если оно было совершено в силу стечения тяжелых обстоятельств. К ним относится в том числе и нарушение порядка несения военной службы со стороны командования, болезни близких родственников, ухудшение состояния здоровья, в случае если не оказывается медицинская помощь. Целый перечень обстоятельств дает основание человеку оставлять воинскую часть в качестве крайней меры. В этом случае он имеет возможность избежать привлечения к уголовной ответственности», — говорит адвокат Андрей Федорков. Чтобы не отправиться на войну, нужно только приложить усилия и смекалку, а главное — не хотеть убивать. «Гражданин РФ имеет право на жизнь. Он может обращаться с заявлениями в адрес вышестоящих командиров, в органы прокуратуры, но надо понимать, что обращения, если вообще уйдут из части, то идти будут долго. Важно оформить доверенность на кого-то из близких родственников или заключить соглашение с адвокатом. Чтобы можно было оперативно направлять соответствующие обращения в случае возникновения проблем».

«Если бы родственники мобилизованных из этой колонны создали неформальную общественную структуру, которая представляла бы их интересы, то было бы больше шансов на то, что государство как-то отреагировало на их жалобы. Так в ряде случаев благодаря огласке удавалось добиться отмены решения призывной комиссии и возвращения человека на волю».

«Если человек откажется садиться в этот транспорт и попытается скрыться, то он может занять позицию и говорить, что испугался и это угрожало его жизни. Есть, по крайней мере потенциальная возможность добиться освобождения от уголовной ответственности». «Если мы говорим о том, когда они располагаются в чистом поле в палатках и не обеспечиваются никакими предметами первой необходимости — очевидно, что эта ситуация угрожает их здоровью и это является ненадлежащим исполнением обязанностей со стороны командования. В данном случае имеют место тяжелые обстоятельства, которые препятствуют несению службы. На этом основании человек может заявить о том, что это тяжелые обстоятельства и он был вынужден покинуть воинскую часть».

«Ответственность наступает только по факту получения повестки. Если будут введены законодательные новеллы, связанные с получением повесток через госуслуги — не открывать это письмо. Повестка, брошенная в почтовый ящик без подписи призывника никаких обязательств не порождает».