«Никто не должен бояться»

Священник Андрей Кордочкин — о том, почему Христа казнили патриоты и может ли молчание быть подвигом

Протоиерей Андрей Кордочкин, много лет служивший в храме Марии Магдалины в Мадриде, покинул его — и юрисдикцию РПЦ. Сейчас он переехал в Германию и помогает другим российским священникам, подвергшимся репрессиям из-за публичного неодобрения СВО. Накануне Рождества мы поговорили с отцом Андреем об изгнании, одиночестве и отваге.

«Выступаем за человеческую жизнь и против культа смерти»

— Давайте сначала поговорим про изгнание. Оно стало личной историей миллионов людей из Украины, России и Беларуси. И вы теперь тоже находитесь в добровольном изгнании, потому что покинули храм, в котором служили, страну, где жили, и саму Русскую православную церковь. Что стало для этого окончательным толчком, насколько тяжело это дается и что вас поддерживает?

— Это решение было бы проще принять не сейчас, а минимум год или полтора назад, когда стало понятно, что мое видение текущей ситуации радикальным образом расходится с тем, как ее видит институциональная церковь.

Тогда многие мне говорили, что я должен уходить, но у меня был аргумент: священник не вправе сам оставлять свой приход, свою общину. Есть слова в Евангелии от Иоанна о пастыре, который не должен, видя волка, бежать и оставлять своих овец. Поэтому я оставался. Но тем не менее возникло несколько причин, которые все же вынудили меня принять решение об отъезде.

Первая — в начале 2023 года решением Святейшего Патриарха я был запрещен в служении на три месяца. Стало понятно, что это предупредительный выстрел и что бессрочное запрещение будет вопросом времени. Вторым событием, мне кажется, было запрещение в служении отца Иоанна Коваля, который заменил в молитве слово «победа» на слово «мир». Для меня тогда же стало очевидно, что для священников, публично единомысленных со мной, места в Московской патриархии уже не остается. Пространство сужалось, и я видел перед собой два варианта: ждать, пока я буду запрещен в служении, и тогда искать себе место или уже сейчас искать какой-то выход.

Когда я получил предложение академической работы в Германии, мне показалось, что будет правильнее уйти самому. Не только для меня, но и для наших прихожан в Мадриде. Здесь как в семье: для детей неправильно видеть, когда их родителей унижают. Когда меня запретили в служении, я продолжал приходить в храм, читал часы перед богослужением. Но я видел, что для многих прихожан это переживание оказалось гораздо более травматичным, чем для меня, им было больно и тяжело. И я решил, что если сам подам прошение о выходе за штат и смогу совершить сам последнюю литургию, попрощаться с людьми, для них и для меня это будет правильно.

Это не было добровольным решением, но до этого момента я верил, что в церкви могут и должны звучать разные голоса, и я готов был продолжать служение, несмотря на начавшуюся публичную травлю.

Но фактически сейчас не осталось ни одного священника в Русской православной церкви, который публично высказал бы антивоенную позицию и не был бы репрессирован в той или иной форме.

— Публично — да, но есть те, кто молчит. Я сейчас подумала, когда вас слушала, что священники, выступающие публично против, они же под особым риском. Это же, как правило, многодетная семья, неработающая жена. И потом, извините, сама профессия — ты же не можешь быть священником-фрилансером!

— Это действительно проблема. Понятно, что многие из нас, особенно настоятели храмов, помимо богослужения, занимаются хозяйственными, административными, какими угодно вопросами. Но если светской специальности нет, то священник, даже когда у него достаточно опыта в самых разных сферах деятельности, безусловно, очень уязвим. Я думаю, что многие это понимают и это является для них сдерживающим фактором.

Здесь уместно рассказать о ресурсе, который называется «Мир всем». Он был создан для помощи священникам, которые оказались без средств к существованию в результате публичного заявления о своей позиции после 24 февраля 2022 года. Кто-то из них остался в России, кто-то Россию покинул и находится в Черногории, в Турции, а кто-то, например, в Мексике ожидает возможность уехать в Америку. Судьбы складываются очень по-разному. Чьи-то имена мы даже не можем назвать, потому что священники не хотят оказываться в центре внимания соответствующих органов. Но кроме того, чтобы этим людям помочь, очень хотелось сделать так, чтобы о них стало известно, чтобы и в России, и в мире не было ощущения, что Русская православная церковь является монолитом, который всецело поддерживает <СВО>. Нам хотелось, чтобы они перестали быть невидимкам, чтобы о них узнали и они имели бы возможность быть услышанными — хотя бы на виртуальных площадках.

Но я все же не считаю сопротивление этих священников протестным движением. Мы не «против», мы «за». Мы выступаем за человеческую жизнь и только поэтому против культа смерти и сакрализации войн.

Мы считаем, что жизнь — дар Божий и дана человеку для того, чтобы ее прожить. Конечно, смерть самого Спасителя была добровольной жертвой. Конечно, есть примеры мученичества. Но это не означает, что лучшее, что может случиться с человеком, — это смерть на поле боя, куда он идет убивать и быть убитым. Мы утверждаем то, что утверждает Евангелие, не более того. Это действительно иногда оказывается движением против течения. Но это не протест. Это не более чем продолжение евангельской проповеди.

«Терпение — это не состояние забитого животного»

— Христианство само было движением против течения.

— Да, но не протестом. «Z-славие» очень четко делит мир на своих и чужих, друзей и врагов, а христианство все это ломает. Господь не учит тому, чего сам не исполняет. И когда Он говорит, что нужно любить своих врагов, Он и сам ни одного человека не называет своим врагом. При этом Он может быть очень тверд, а Его слово может звучать очень резко, для кого-то даже оскорбительно. Понятно, что слова «ваш отец диавол» никто не мог воспринять как комплимент. Тем не менее ни одного человека Христос не называет своим врагом. Он ни с кем и ни с чем не борется. Но понятно, что для тех людей, которые боятся потери своего авторитета, своей власти — политической или религиозной, — для них Его фигура представляла опасность в свое время и продолжает оставаться опасной сейчас.

— Он воспринимался властями как политический оппонент?

— Он воспринимался как угроза теми, кто считал, что у человеческой власти нет никаких ограничений. В земной жизни Иисуса Христа Его первый и последний образ — это образ царя, то есть того, кто имеет всю полноту власти. Почему, например, Ирод приказывает убить младенцев? Потому что он боится потерять власть. В самом конце Понтий Пилат дает согласие на казнь Спасителя, чтобы показать лояльность императору: «Если отпустишь Его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царем, — противник кесарю».

Фактически христианин в этом смысле оказывается перед выбором: или мы исповедуем относительность и ограниченность всякой земной власти над человеком, или мы оказываемся вместе с теми людьми, которые требуют казни Христа. Когда они требуют ее, они кричат: «Нет у нас царя, кроме кесаря!» То есть нет другого критерия добра и зла, кроме пользы для государства, при том что их представление о пользе и благе легко может быть ошибочным и уж тем более не быть христианским.

— Люди, которые кричали: «Нет у нас царя, кроме кесаря!», — это такое патриотическое сообщество?

— Это и есть основа классической патриотической позиции. Тема патриотизма особым образом начинает звучать во время любых войн. И понятно, что человек, который не поддерживает свою страну, — неважно, о какой эпохе идет речь — объявляется предателем.

В тоталитарных системах власть узурпирует понятие патриотизма. Но ведь инакомыслящие тоже считают себя патриотами и готовы платить за свои взгляды высокую цену. Мне очень интересны судьбы православных людей, связанных с Сопротивлением, в том числе и тех, кто стал мучеником благодаря сопротивлению национал-социалистическому режиму, в том числе матери Марии (Скобцовой) или участника «Белой розы» Александа Шмореля.

Меня поражает, что в современной России, которая во многом определяет победу над фашизмом как главное событие в своей истории, для этих святых, которые погибли именно потому, что были антифашистами, нет места.

Большая часть верующих людей даже не знает имя Александра Шмореля, и уж точно не найти его иконы в храмах, а в храме Вооруженных Сил и подавно. Почему?

Потому что его образ говорит нам, что зло может иметь институциональные формы и не всегда человек должен быть на стороне своего государства. Более того, сопротивление злу, в том числе в институциональных формах, может вменяться в праведность и даже в святость. Этот пример для современной России слишком опасен. Нельзя раскачивать лодку.

— Ну вот, кстати, про сопротивление активное — и молчаливое. Заповедь «не бойся» или вздох жены протопопа Аввакума: «Еще побредем»? Победа над страхом или терпение?

— Ну, во-первых, если вспомнить Аввакума, это пример явно не пассивного поведения, а скорее ненасильственного сопротивления. Если бы он молча терпел, он просто не оказался бы ни в ссылке, ни в заключении, уж тем более не был бы заживо сожжен. Во-вторых, «не бойся», «не бойтесь» — это слова, которые очень часто звучат и в Ветхом Завете, и в Новом. Их слышат от ангелов в самом начале пастухи в поле, в самом конце — женщины в пустом гробе, эти слова сам Спаситель много раз обращает к людям.

Это очень важные слова, потому что в Евангелии антоним любви — это не ненависть, а страх и равнодушие. Апостол Иоанн говорит: «Боящийся несовершенен в любви, ибо совершенная любовь изгоняет страх».

Смирение и терпение — это, безусловно, важные христианские добродетели. Но каждый раз нужно задавать себе вопрос: а что это такое? У отца Александра Меня есть очень хорошие слова. Он говорит, что терпение — это не состояние забитого животного, а готовность идти вперед, несмотря на внешние и внутренние препятствия и искушения. Терпеливый человек — это тот, кто способен сохранять разум, внутреннее спокойствие, веру, надежду, любовь. Терпение — это не выученная беспомощность, смирение — это не позиция человека, который поднимает руки вверх.

Я думаю, что никто не должен бояться, но какое решение для человека правильно — каждому решать самому. Сейчас мы вступили в такое время, когда нет правильного решения для всех. Выбор инакомыслящих священников в России такой же, как у всех остальных, — между эмиграцией, посадкой в тюрьму или молчанием. Многие отказываются от публичного дискурса не из страха за себя, а понимая, что в случае их отстранения их приходы могут быть отформатированы и разрушены. Но если я принял для себя решение, это не означает, что оно является правильным для другого.

Никто не имеет права говорить, особенно находясь в безопасности за пределами страны, что люди в России должны или не должны делать.

«Молчать можно с разным выражением лица»

— По результатам опроса «Новой газеты», совпадающему в главном с опросами социологических служб, в том числе государственной, б*ольшая часть населения — за мирные переговоры. Это очень много людей, но большинство из них молчит. Если человек делает выбор в пользу молчания, делает ли это его соучастником? А если это молчаливое сопротивление?*

— Я думаю, ответ очень прост. Никто не виновен в том, в чем не виновен. Нельзя никому, даже самому себе, навязывать вину в деянии, которого мы не совершаем. В то же время даже если человек вынужден молчать, то и молчать можно с разным выражением лица. В то же время молчаливое согласие становится политическим фундаментом любой диктатуры.

— А если молчаливое несогласие?

— В нынешнем положении молчаливое несогласие — это уже подвиг.

Если человек, на которого обращена вся мощь государственной и церковной пропаганды, сохранил способность критически мыслить, он перестает быть кирпичом в стене. Это особенно трудно в малых городах, где единомышленников практически нет, и тот, кто не верит в пропаганду, зачастую обречен на одиночество, в том числе и в церкви.

— Такие люди теряют близких, друзей, уходят во внутреннее изгнание. Как в этой ситуации не впасть в то, что называется грехом уныния?

— Важно ощущать резонанс с единомысленными людьми, пусть лично незнакомыми, но в которых узнаешь собственное видение, — и можешь услышать их на YouTube, прочитать их публикации. От этого становится легче. Это преодоление навязанной изоляции.

— Вот поэтому все и блокируют.

— Значит, технология будет противостоять диктатуре. Советская диктатура во многом держалась на изоляции — на глушилках, на запретах. Но сейчас технологически обеспечить информационную стену гораздо сложнее. К тому же государство само от этих технологий зависит, используя их для пропаганды. Задушить самих себя им, видимо, не очень хочется. Хотя на самом деле именно этим они и заняты.

«Господь был не с теми, кто в мейнстриме»

— Вопрос «за что?» возникает у всех: и у беженцев, и у релокантов, и у узников, и у тех, кто под обстрелами, будь то в Киеве или в Белгороде. Как смириться с могуществом зла и невинными жертвами?

— Смириться с этим невозможно. Но в этой ситуации человек живет со времени Адама и Евы. Страдания человека могут быть незаслуженными. Об этом и Ветхий Завет говорит, если вспомнить пророка Иова. Драма Иова состоит в том, что к нему приходили друзья, которые пытались объяснить ему смысл того, что с ним происходит, его страданий, его боли, — найти логику, объяснить, в чем он виноват, и в конечном итоге оказались абсолютно неправы.

Смириться со злом невозможно. Но это обратная сторона человеческой свободы, ее страшная тайна. Бог сотворил человека свободным, фактически ввел его зону риска, в которой человек может причинить вред себе и другому.

Принудительное добро невозможно. Невозможно по принуждению любить. Механизм любить не может, не может любить заводная игрушка. Любить может только свободное творение. Человек может использовать свободу во вред как себе, так и другим. Но никакого другого закона, кроме закона свободы, не существует.

— Про добровольный выбор зла. Мы наблюдаем колоссальную, пещерную жестокость: судьи, которые приговаривают к пыткам. Люди, которые радуются бомбежкам. Мучения умирающего в тюрьме политзэка Барышникова. Судья Демяшева, которая запрещает Саше Скочиленко поменять батарейки в кардиомониторе… При этом особую жестокость проявляют не униженные, а облеченные властью. Зачем? Их же никто не заставляет…

— Любая система построена на том, что какие-то вещи или поощряются, или наказываются. Если садизм поощряется, он будет идти вверх по нарастающей. Кроме того, здесь работает еще один простой закон. Для человека важно стремление к безопасности. Эти люди могут быть настолько деформированы, что искренне верят, будто Скочиленко или люди в ее положении опасны для государства и для них самих. Они уверены в том, что избавляют себя и других от опасности. Этот страх индуцирован извне, но от этого он не становится менее реальным. Человек, который себя ощущает загнанным в угол, безусловно, способен на большую жестокость.

Если в ненасильственном сопротивлении, в инакомыслии государственная машина видит опасность для себя, то это означает, что она сама осознает свою слабость. Никакой устойчивой конструкции нет, есть только идеология и репрессии. Поэтому она так болезненно реагирует даже на такие низкие частоты.

— Для меня рождественская история всегда была историей про беженцев. Христос родился в хлеву, потому что не было крыши над головой. Кажется, теперь мы все изгнанники…

— Вспомним Рождественский цикл Иосиф Бродского. При том что он не был практикующим христианином.

— Но был практикующим изгнанником.

— Почему этот образ был для Бродского так важен, что он возвращался к нему так часто и писал в дни Рождества стихи, посвященные этому событию? Изгнание, бездомность были для него не проклятием, а тем, в чем он чувствовал свою жизнь и свою судьбу созвучной жизни Спасителя. И это касается, может быть, не только тех людей, которые были вынуждены покинуть страну. Многие из тех, кто остался, тоже ощущают: то, что было домом, перестало быть таковым.

В более широком смысле — надо вспомнить, например, псалом «На реках вавилонских», который большая часть людей в России помнит по песне Boney M., а мы его поем в храме Великим постом, даже если никуда не изгнаны, а продолжаем жить вполне благополучно. Это образ тоски по потерянной Родине, которую призван ощущать любой после изгнания Адама и Евы из рая. В этом смысле любая ностальгия — это скучание по тому, что в служении панихиды называется «вожделенным отечеством», не имея никаких политических или государственных границ, по стране, где, словами того же поэта, «нет ни января, ни февраля, ни марта».

— Еще одна евангельская история, которая вспоминается теперь часто, это Заповеди блаженства — Нагорная проповедь, в которой блаженными называются все те, кого ненавидит государство или отторгает общество, кто не попадает в мейнстрим. Изгнанные за правду, те, кого ругают и на кого клевещут… Рифма красивая, конечно, но как в такой повседневности жить-то?

— На одни и те же обстоятельства люди реагируют по-разному. В несчастье можно озлобиться, а можно ощутить то, что в Нагорной проповеди называется блаженством. У того же Бродского была заповедь: человек не должен ощущать себя жертвой, иначе у него пропадает решимость что-то менять. Когда ты чувствуешь себя жертвой, сразу открываешь двери для обиды, озлобления — и личность начинает сжиматься. Но если стараться искать смысл, сохранять спокойствие, достоинство, смирение, терпение, думать, как правильно себя вести даже в ситуации абсолютно несправедливой, — это залог духовного роста. Сам Господь на протяжении земной жизни был совсем не с теми, кто в мейнстриме, а именно с отверженными, больными, одинокими.

Сейчас очень интересно видеть, как институциональная церковь теряет монополию на христианский дискурс. Навальный в тюрьме рассказывает, как к нему подселили дурно пахнущего сокамерника. И он задает себе вопрос: а как Христос поступил бы на моем месте? А это вопрос не просто верный — это единственно правильный вопрос.

Сейчас христианское видение мира транслируется не Z-проповедниками, оно снова доносится из тюремных камер.