СВОстальгия по будущему

Почему молодым россиянам трудно описать свою родину через десять лет, и какие испытания их ждут

Молодость при авторитаризме не обязательно равняется горю — если, конечно, государство продолжает выполнять свои базовые функции и не прибегает к открытому террору. Иначе говоря, при всей тревожности ситуации в России условный московский студент вряд ли сумеет разделить чувства своих палестинских сверстников, рассуждающих об «украденной юности» из-за пережитых бомбардировок, или различить в истории с убийствами и изнасилованиями несовершеннолетних протестующих в Иране отзвуки российских реалий. Потому что

он взрослеет в диктатуре иного типа, обрекающей его не на горе, но (пока что) лишь на внеконтекстность.

Жить в Москве 2024 года можно вполне комфортно: это по-прежнему развитая, почти европейская столица, где автобусные остановки не превращают в бомбоубежища и где полиция нравов не арестовывает горожан за их внешний вид (хотя определенные перегибы все же имеют место). Она с избытком удовлетворяет основные потребности жителя мегаполиса и через пару десятилетий наверняка станет объектом ностальгии.

По аналогии с юго-ностальгией, остальгией и советской ностальгией, как я это себе представляю, возникнет «СВОстальгия», основанная именно на образах мнимой стабильности Москвы 2020-х с ее помпезными украшениями к китайскому Новому году, выставкой «Россия», «Вкусно — и точкой» и журналом «Москвичка». А не слишком гармонирующие с бутафорской идиллией нюансы вроде частичной мобилизации, обстрелов Белгорода или захвата наемниками Ростова-на-Дону будут тактично забыты. Ведь «СВОстальгировать» потенциально станут именно сегодняшние подростки, для значительной части которых происходящее — лишь декорации самого прекрасного периода жизни, который люди любых поколений в ретроспективе склонны романтизировать и мифологизировать.

Проблемы начинаются, если чуть подробнее остановиться на том, что во всей этой конфигурации означают упомянутые «внеконтекстность» и «почти» перед определением Москвы как «европейской столицы». Даже если мы продолжим анализировать положение российской молодежи через московскую, наиболее благополучно-спокойную призму, отчасти актуальную и для Санкт-Петербурга, Екатеринбурга и других больших городов, — увидим, что при всей их относительной «продвинутости» заложенный в 2022-м общегосударственный курс на автаркию их вовсе не обошел.

Перечисленные выше атрибуты современной московской действительности вместе образуют что-то вроде плавильного котла из саморефлексии, попыток стилизовать русскую идею, «развернуться на Восток» и попутно все импортозаместить. Эту декоративную претензию на создание своей «суверенной» идентичности сопровождает «суверенизация» политическая, то есть оголтело-максималистский отказ от любых условно западных практик: фактическая приостановка положений Конституции о свободе мысли и слова, запрете цензуры, праве на мирные собрания и так далее.

Итого на вопрос «легко ли быть молодым (в крупном российском городе в 2024 году)?» можно ответить положительно. Но с оговоркой, что для легкости бытия придется приспособиться к довольно своеобразному «суверенному» культурному ландшафту и из соображений безопасности забыть о политическом активизме и любом публичном выражении своего отношения к происходящему в целом. Именно этот смысл заключен в слово «почти», отдаляющее современную Москву от Берлина или Парижа, где молодежь, к примеру, спокойно может смотреть в кинотеатрах что-то, кроме локальных фильмов, и наслаждаться прочими благами глобализации.

Эти возможности могут казаться не столь серьезными жертвами на возвышенном пути к строительству «государства-цивилизации», о котором грезит Владимир Путин, но

на самом деле подобный отрыв российской молодежи от международного контекста — и фактически проведение широкомасштабного эксперимента по «выращиванию» целого поколения в своего рода культурном инкубаторе — это опасная и безответственная затея.

Поскольку такая внеконтекстность обрекает российскую молодежь и саму Россию на переживание крайне травматичного опыта в будущем.

«Консервативный поворот» РФ, осуществленный в 2022 году, мало напоминает по своей глубине и идеологизированности, например, исламскую революцию 1979-го в Иране или «культурную революцию» в Китае. Все же это была не идейно-фанатичная метаморфоза, а скорее тактический ход для сосредоточения власти в руках президента. С его уходом с политической арены вся ассоциированная с его «поздним» правлением культура и символизм, вероятнее всего, окажутся в архиве.

В отличие от молодых россиян, которые проведут в этой «государственно-цивилизационной» культуре — совершенно неконвертируемой и одинаково чуждой как для европейского, так и для азиатского контекста — еще по меньшей мере пять лет и невольно станут ее носителями.

«Когда я начал ездить в Россию в начале 1990-х годов, это было время политического высвобождения и экономического краха. Молодые россияне, с которыми я тогда познакомился, были любознательными и открытыми. Но выросшие в изоляции СССР, они также были наивны в отношении того, как работает остальной мир. Был колоссальный культурный разрыв между руинами Советской империи и Западом, которому молодые россияне всеми силами хотели подражать», — описывал свой опыт бывший начальник московского бюро американского NPR Лукиан Ким в колонке для Foreign Policy.

По его мнению, от вычурной наивности 1990-х российская молодежь постепенно перешла к аполитичному материализму 2000-х, а затем — к политической осознанности и интеграции в западный мир конца 2010-х. «Никогда еще юное поколение россиян не росло с таким количеством возможностей учиться за границей, путешествовать или начинать свой собственный бизнес… Они оказались уверенными в себе и чувствовали себя как дома в глобализованном мире. В отличие от своих родителей, выросших в советском конформизме, эти молодые люди были индивидуалистами», — охарактеризовал Ким поколение, во второй половине 2010-х заявившее о себе в ходе протестных акций Алексея Навального.

И, на мой взгляд, из-за радикального ограничения доступа к большинству из упомянутых Кимом возможностей и вновь разрастающегося разрыва с Западом, когда нормализация отношений России с остальным миром станет возможна и неминуема,

существует серьезный риск возвращения к наивности 1990-х. А значит, и риск повторения ошибок и разочарований 1990-х, многие из которых на этой наивности были основаны и детерминировали российский цайтгайст 2020-х.

Это означает, что молодежь из РФ утратит ощущение культурного родства со своими европейскими и американскими сверстниками и сумеет понять родившуюся в бывшей ГДР журналистку Яну Хензель, в своей книге «Zonenkinder» написавшую, что после падения Берлинской стены ее прошлое «оказалось заперто в музее без названия и адреса, и, кажется, никто не заинтересован в том, чтобы зайти внутрь и посмотреть, что там».

В этом произведении есть очень эмоциональный эпизод, в котором Яна вспоминает вечер в студенческом общежитии в Марселе. Ее одногруппники из Италии, Франции, Австрии и Западной Германии в «эйфорическом настроении» начали обсуждать своих любимых персонажей детства. Спорили о «Смурфиках», «Астериксе и Обеликсе», «Пеппи Длинныйчулок» и Дональде Даке, а Яна смогла поддержать разговор упоминанием лишь ей известных героев гэдээровских сказок — Альфонса Циттербака и «Благодетельного Оттокара».

«Остальные ребята смотрели на меня со смутным интересом, но всеобщая эйфория в комнате испарилась. Внезапно я почувствовала тошноту и усталость от того, что так сильно отличаюсь от остальных. Я бы просто хотела рассказывать детские истории, как это делали итальянцы, французы и австрийцы».

За последние годы проводилось несколько социологических исследований на тему того, сколько молодых россиян хотят покинуть свою страну. Осенью 2022 года Институт изучения детства представил отчет, в котором говорилось, что более 52% школьников из России желают эмигрировать из-за недовольства руководством страны (чуть позже в весьма странных формулировках институт от своего исследования открестился). В марте 2024-го уже гендиректор ВЦИОМ выступил с заявлением, что «последние два года эмиграционные настроения не выросли, а, наоборот, упали» — до 18% среди возрастной группы 18‒24 лет.

Как бы то ни было,

речь идет о сотнях тысяч человек, которым, к сожалению, в той или иной форме в первое время придется столкнуться с той самой «тошнотой и усталостью» в компании приятелей из других стран.

А также пройти тяжелый путь интеграции и высвобождения от паттернов «кремлецентричного» мышления и культуры — необходимых для проживания в современной России, но бесполезных и обременяющих за ее пределами. На своем опыте могу сказать, что это трудно и не слишком приятно.

Общая зацикленность Кремля на сюжетах прошлого, формирование на их основе социокультурной реальности, в которой растут молодые россияне, ее непредсказуемость и разительное отличие от умеренно-прозападной атмосферы 2000-х — начала 2010-х, в которой воспитывались российские зумеры и миллениалы, подводит к главному вопросу — к вопросу об образе будущего России.

Выше я постаралась проанализировать, почему прогнозирование долгосрочных перспектив РФ для молодого поколения может оказаться занятием не самым легким. Дальше же я хочу с минимальными сокращениями привести ответы нескольких представителей поколений Z и Y на мою просьбу представить себе Россию через 10 лет.

«Я каждый день живу с ощущением того, что мы находимся на пороге какого-то большого слома. У меня постоянно чувство, что вот что-то большое на пороге, то есть оно вот случится прямо совсем скоро. Вот я чувствую, что это случится. И когда все закончится, мне кажется, что Россия впадет в забвение. Как будто бы ничего и не было.

Я абсолютно не представляю свою дальнейшую жизнь в России. Я обожаю Россию, я обожаю Москву и считаю ее лучшим в мире городом — хотя я был очень много где в мире — но я не представляю свою жизнь в этой стране как минимум потому, что я — гей, здесь для меня нет будущего.

И пока власть не сменится, я также не вижу здесь будущего как городской исследователь, поскольку сейчас все городские исследования заказываются государственными органами, — и мне попросту некомфортно жить… Российское государство всем своим видом, всеми действиями показывает, что таким, как я, здесь не рады — и мне кажется, что, наоборот, за границей меня ждут сильнее».

Д., 21 год

«Сейчас мне хочется понять, как лучше подготовиться к худшему сценарию на ближайшие 10 лет: я морально готов к очередному повышению цен, возможному дефициту товаров, возвращению тех 1990-х, которыми всех пугали и которые я не застал. Действительно важно не терять себя, сохранять человечность и эмпатию, откладывать доллары и евро, чтобы уехать или купить продукты, когда возникнет необходимость, следить за самочувствием и здоровьем, поскольку в России нужно жить долго.

Я думаю, что спустя время возникнет поначалу щелочка, затем форточка, и наконец то самое окно возможностей для многих, а не только для тех, кто хочет и умеет воевать.

Да, я хотел бы как можно дольше быть в России и на своей родине: в Москве, чтобы застать все то, что будет дальше. Это мечта… (как журналисту. — Ред.) задокументировать, как все будет развиваться изнутри… С другой стороны, я боюсь. Я понимаю, что такие риски опасны и могут не окупиться. Поэтому активно учусь, подтягиваю языки, продолжаю учиться с расчетом на магистратуру, аспирантуру, PhD, возможно, защиту кандидатской. Отдельная цель — это пробиться по образованию в Европу, чтобы иметь ценность как молодой специалист… образование, учеба в институте, поступление в магистратуру — сейчас это возможность и дальше жить мирной и спокойной жизнью.

У меня не было образа будущей России до всех этих событий, на которую я надеялся. Я не сильно верил в концепцию «прекрасной России будущего». Однако я верил, что система постепенно будет слабеть… Моему поколению и младшему придется многое разгребать и менять в лучшую сторону, но мы не можем начать какие-либо изменения, если остановимся и замкнемся на себе внутри или снаружи России».

Н., 21 год

«Думаю, через 10 лет Россия будет очень мрачным местом — свобод станет еще меньше, государство будет полностью контролировать почти все сферы общественной жизни, интернет окончательно превратится в чебурнет по китайской модели, весь крупный бизнес будет государственным. Все, что было доступно россиянам до 24 февраля 2022 года, окончательно исчезнет в том виде, в котором мы привыкли. Вырастет поколение ребят, которое не помнит относительно свободной жизни. Персональная власть Путина будет подходить к концу, но останется довольно устойчивой.

В Москве и других крупных городах вряд ли сильно изменится что-то, кроме атмосферы, для тех, кому важны «либеральные ценности». Будут работать хорошие рестораны, интернет-магазины, электронные сервисы. Молодежь будет устраиваться в государственные и окологосударственные корпорации и получать неплохие деньги, которые позволят комфортно жить. Развивать малый бизнес и превращать его в средний и крупный будет тяжело. Искусство будет очень локальным, коммерческим и скучным, сильно отстанет от глобального. Проявлений инакомыслия будет очень мало, все они будут сурово наказываться показательными огромными сроками…

Я не представляю своей жизни в этой стране. Хочется никак не быть с ней связанным. Для меня очень важно ощущение глобальности — хочется жить в городе, где есть реклама IKEA и McDonald’s, а не «Вкусно — и точки» и карточки МИР, где главные мировые соцсети не объявлены экстремистскими…

Если раньше казалось, что с уходом Путина настанет более-менее адекватное околоевропейское будущее, то после 2022-го даже это ничего быстро не решит. При этом, я уверен, до этого у страны были все шансы сильно либерализироваться. Сейчас таких шансов нет — запущено много процессов, которые не получится быстро открутить назад.

Молодое поколение не сможет повлиять на то, чтобы Россия стала напоминать европейскую, открытую к миру страну. Как и сейчас, можно будет делать что-то интересное, например, создавать классные локальные бренды мирового уровня, но за пределами страны они не будут никому видны… У граждан России, которым не плевать на происходящее, как будто только три варианта, что делать: внутренняя эмиграция — но это вредно для психики; активное сопротивление — но это вредно для жизни; отъезд — очень тяжелое решение, которое лучше принимать в молодом возрасте. И последний вариант мне кажется наиболее разумным».

К., 31 год

Елизавета Сеславина, 25 лет