Может ли страна разбогатеть, прочитав книгу о том, как разбогатеть?

За что вручили Нобелевку-2024 по экономике

Премия Шведского государственного банка памяти Альфреда Нобеля по экономическим наукам 2024 года была присуждена совместно Дарону Асемоглу, Саймону Джонсону и Джеймсу А. Робинсону «за исследования того, как формируются институты и как они влияют на благосостояние». Но сможем ли мы последовать советам, изложенным в их научных работах, для того чтобы достичь благосостояния?

Запутанный вопрос

Есть что-то символическое в том, что Нобелевская премия по экономике была присуждена 14 октября 2024 года, ровно через 60 лет после того, как первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев был отправлен в отставку. Какая здесь может быть связь? Дело в том, что Хрущев, исключительно много сделавший для развития потребительской экономики в СССР (одна программа массового строительства жилья чего стоила), на досуге размышляя, что можно было бы сделать, чтобы люди в СССР жили в сытости и достатке.

ЦИТАТА

Из мемуаров Хрущева

«Ну и ну, всего 60 {рублей зарплаты} при наших-то условиях и ценах! Просто гроши! К чему приводить здесь публикуемый нашей статистикой так называемый средний заработок трудящегося? Арифметическая манипуляция ловко затушевывает подлинную картину. Масса людей живет ниже среднего уровня, нуждается и бедствует. И это тогда, когда уже прошли 50 с лишним лет после Октябрьской революции.

Вот это вопрос вопросов, из-за которого рабочий класс, крестьянство, трудовая интеллигенция пошли за Лениным, совершили революцию. Некоторые скажут, я мыслю слишком упрощенно. Да, именно за кусок хлеба боролись революционные слои рабочего класса России…

Вообще, у нас с заработной платой вопрос запутан. И сейчас тоже. А это вопрос вопросов. Чтобы добиться монолитности нашего общества и укреплять эту монолитность, проблема дележки благ, создаваемых обществом, решающая.

…

Когда я был в Югославии, беседовал с товарищем Тито:

— От вас многие едут на заработки в Западную Германию? — спросил я.

— Да, едут. Говорят: я — за социализм, но поеду в ФРГ, год там поработаю и куплю машину, а здесь это невозможно, — ответил он.

Да, действительно оттуда приезжают на машинах. К сожалению, мы себе этого еще позволить не можем. Надо иметь в виду, что с каждым годом наши объяснения будут все менее обоснованными и все меньшее количество ушей будет прислушиваться к этим объяснениям. Больше будут нас ругать. Поэтому сейчас надо искать способы более разумного расходования средств…»

Бывший глава партии и правительства как в воду глядел — объяснения, почему в капиталистической Германии рабочий может за год «заработать на машину», а сверхдержава СССР не может позволить своим гражданам такого же уровня достатка, работали все хуже, и — будем объективны — до сих пор окончательно не даны.

Но работы нобелевских лауреатов позволяют нам приблизиться к ответу на вопрос: почему одни общества богатеют (причем устойчиво и долго), а другие — нет?

Слово как дело

Дело не только в разнице между рыночным и плановым способами управления экономическими процессами.

Мировая система «социализма» распалась треть века назад, но и в 2019 году около 648 миллионов человек жили в крайней нищете, выживая на сумму, эквивалентную 2,15 доллара США в день или меньше. Эти 648 миллионов человек составляли 8,4% населения мира, что является улучшением по сравнению с 1990 годом, когда 35,9% людей жили на эту небольшую сумму. Несмотря на сокращение масштабов крайней бедности, в 2018 году около 80% населения планеты все еще имели уровень жизни ниже одной трети от уровня жизни в США.

Вопрос, почему одни страны присоединяются к развитому миру, в то время как другие остаются в бедности, беспокоит экономистов на протяжении десятилетий.

ЦИТАТА
«Лауреаты этого года предоставили новое понимание того, почему существуют такие огромные различия в уровне благосостояния между странами. Одним из важных объяснений являются устойчивые различия в социальных институтах. Изучая различные политические и экономические системы, введенные европейскими колонизаторами, Дарон Аджемоглу, Саймон Джонсон и Джеймс Робинсон смогли продемонстрировать взаимосвязь между институтами и процветанием. Они также разработали теоретические инструменты, которые могут объяснить, почему различия в институтах сохраняются и как институты могут меняться», — говорится в решении о присуждении премии.

Дуглас Норт, лауреат Нобелевской премии, которому приписывают начало изучения институтов как движущей силы долгосрочного роста, определил их как «придуманные человеком ограничения, которые структурируют политические, экономические и социальные взаимодействия». Можно сказать иначе — это «правила игры». Эти правила могут быть формализованы, а могут существовать в качестве «практического знания».

Эти институты могут быть «инклюзивными», когда большинство граждан может влиять на политические решения, и «экстрактивными», когда реальная власть принадлежит олигархической группировке, опирающейся на своих вооруженных наемников и пропагандистов.

В целом инклюзивность как раз и следует понимать в качестве такого атрибута институтов, который предполагает расширение участия, снижение барьеров и возможность принимать индивидуальные решения, значимо сказывающиеся в совокупности с другими такими решениями на коллективном уровне.

По поводу качества институтов есть яркая история.

В 1925 году в СССР приехал экономист Джон Мейнард Кейнс, еще не великий, но уже звезда, и встречался он с самим Григорием Зиновьевым, председателем Коминтерна и членом Политбюро ЦК ВКП (б), т.е. человеком из первой десятки руководителей страны.

Разговор пошел о западных кредитах для советской индустриализации.

— Нет, — говорит Кейнс, — кредитов вам не дадут.

— А что так? — удивляется Зиновьев.

— Рискованно, — отвечает Кейнс.

Что же рискованного, не понимает Зиновьев, мы вернем, мы же свои обязательства по концессиям выполняем исправно!

Да при чем тут концессии, объясняет Кейнс, дело вообще не в этом. Смотрите. Вот западные капиталисты открывают у вас свои предприятия, так?

Так, соглашается Зиновьев.

Ок, вы будете защищать права рабочих на этих предприятиях, чтобы они получали высокую зарплату, хорошие условия труда? — спрашивает Кейнс.

Конечно, отвечает Зиновьев. А что?

Ничего, говорит Кейнс, а когда рабочие на ваших предприятиях будут требовать себе таких же зарплат и условий труда, как на «концессионных предприятиях», вы тоже будете защищать их права?

Зиновьев вообще не понимает, о чем разговор. При чем тут рабочие на советских предприятиях, при чем тут их права, что вообще имеет в виду Кейнс?

А для Кейнса было все понятно.

Если люди, объявившие своей политикой «защиту прав рабочих», будут «защищать» эти права на «капиталистических предприятиях», а на «своих предприятиях защищать права рабочих не будут, — то вообще о чем говорить? Если политики права своих рабочих не собираются защищать, о каких правах иностранных кредиторов может идти речь?

Нет, можно и в долг дать, и концессию открыть — но, как Кейнс и говорит, — это рискованно. Нужны или высокие проценты, или какие-то залоги, или сверхприбыли. Но никакого «доверия».

Зиновьев не нашелся, что ответить, и перевел разговор на преимущества планового ведения хозяйства — у нас мол, «не будет конкуренции в производстве, не будет кризисов и скачков в производстве, не будет падения производства, а лишь один ровный и постепенный подъем».

Вы можете составить любые планы, пожимает плечами Кейнс, «но как вам выполнить их, когда ваши жители не имеют никаких гарантий ни для своих прав, ни для своего имущества? Они не могут говорить свободно, не могут критиковать. Они не уверены в том, будут ли иметь завтра то, что имеют сегодня, не будет ли их имущество завтра конфисковано. При таких условиях нельзя строить длительные планы развития».

Интуитивно понятно — в странах с хорошими институтами лучше соблюдаются права частной собственности и больше денег инвестируется в человеческий капитал, что позволяет достичь более высокого уровня доходов.

Но это слова. А вот с научной точки зрения связь между институтами и процветанием вовсе не обязательно означает, что одно является следствием другого. Может быть, именно богатые страны могут позволить себе инклюзивные институты, а развивающимся надо что-то другое?

Так вот, теоретическая и эмпирическая работа нобелиатов и заключалась в том, чтобы доказать наличие строгой причинно-следственной связи от институтов к богатству, что и было ими сделано во множестве исследований, в которых они продемонстрировали значимость институциональных различий для экономического роста.

Плохой хороший пример

Идеи и открытия лауреатов широко известны главным образом благодаря вышедшему еще в 2012 году бестселлеру Аджемоглу и Робинсона «Почему одни страны богатые, а другие бедные» (Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty). В ней экономисты объяснили, как разные типы институтов стали главной причиной огромного разрыва в доходах и уровне жизни между богатейшими и беднейшими государствами. И хотя Джонсон не участвовал в написании книги, ее теоретическая база во многом основана на совместных с ним научных работах Аджемоглу и Робинсона.

Означает ли это, что Аджемоглу, Джонсон и Робинсон придумали универсальный ключ, поворотом которого можно запустить экономический рост?

Не совсем.

Книга Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty начинается с описания жизни в пограничном городке Ногалес, на границе между Мексикой и США.

ЦИТАТА
«Город Ногалес разделен пополам стеной.

К северу от стены расположен «американский» Ногалес: округ Санта-Круз, штат Аризона, США. Средний доход на семью в этом городе — 30 000 долларов в год. … Жители Ногалеса могут заниматься своими делами без страха за свою жизнь и здоровье. Не менее важно, что жители Ногалеса, штат Аризона, воспринимают правительство — пусть оно недостаточно эффективно и в нем бывают случаи коррупции — как своего наемного менеджера. Они могут проголосовать и сменить своего мэра, конгрессмена и сенатора; они голосуют на президентских выборах, которые определяют, кто возглавит страну. Привычка к демократии — их вторая натура.

Жизнь всего в нескольких футах отсюда, к югу от стены, разительно отличается от описанной картины. Хотя жители города Ногалес, штат Сонора, живут в относительно благополучной части Мексики, доход средней семьи в нем равен примерно трети дохода средней семьи в американской части Ногалеса. … Уровень преступности высок, и открыть свой бизнес — дело небезопасное… А жители Ногалеса, штат Сонора, имеют дело с коррумпированными и некомпетентными чиновниками каждый день.

В отличие от опыта их северных соседей, демократия — сравнительно новый опыт для жителей мексиканского Ногалеса.

…

Разумеется, существует простое и очевидное объяснение различиям между двумя половинами Ногалеса, и оно, вероятно, давно уже пришло вам в голову: это, собственно, сама граница между двумя этими половинами. Ногалес, штат Аризона, находится в США. В распоряжении его жителей — американские экономические институты, которые позволяют им свободно выбирать профессию, получать образование и необходимые навыки, а их работодателей стимулируют инвестировать в самые передовые технологии, в результате чего они смогут повысить свои прибыли.

Жители «американского» Ногалеса имеют доступ и к политическим институтам, которые открывают возможность участия в демократических процедурах — избрании своих представителей и их замене в случае неудовлетворительной работы. В результате политики обеспечивают базовые услуги — от системы здравоохранения и дорог до закона и порядка, — спрос на которые предъявляют граждане.

Жителям Ногалеса, штат Сонора, повезло меньше. Они живут в другом мире, который сформирован работой других институтов, создающих совсем иные стимулы и для жителей «мексиканского» Ногалеса, и для тех предпринимателей и компаний, которые хотели бы здесь инвестировать. Различные стимулы, которые порождены различными институтами двух Ногалесов и двух стран, в которых расположены эти города, и есть главная причина принципиальных отличий в уровне благосостояния с одной и с другой стороны границы».

Плохой пример для иллюстрации работы хороших институтов, возражает крупный исследователь американо-мексиканского пограничья Джеймс Гербер, автор книги Border Economies: Cities Bridging the U.S.-Mexico Divide.

В 1950 году американский Ногалес был использован для съемок фильма «Оклахома!» как натура бедной сельской Америки, да не 1950-го, а 1900 года: в такой беспробудной нищете и отсталости жил городок.

Американские институты развития больше столетия почему-то не действовали на Ногалес, да и сейчас город по душевому доходу значительно ниже среднеамериканского уровня. Своим развитием американский Ногалес XXI века обязан совсем другому институту, который Джеймс Гербер так и назвал — «институт границы». Большую часть экономики американского Ногалеса создают т.н. фабрики-макиладоры, прибыльные благодаря сочетанию льготного таможенного режима (для США) и низкооплачиваемой рабочей силы (из Мексики). Бизнес Ногалеса — классический пример пограничной ренты, одного их худших экстрактивных институтов.

А кто крупнейший работодатель американских жителей Ногалеса? Это Министерство внутренней безопасности США, в чьем ведении находится пограничная служба; за ним следует полиция. Это тоже институты, но не инклюзивные: они берут на работу лишь граждан США.

Такая грубая ошибка буквально на первой же странице книги, которая стала буквально Библией сторонников теории институционального развития?

Может быть, нобелиаты так же ошиблись и во всем другом?

Нет. Возможно, кейс Ногалеса не самый удачный на микроуровне — действительно, город «сидит на пограничной ренте», но на макроуровне — он вполне подходит для иллюстрации институциональной теории. Оба Ногалеса, мексиканский и американский, были бедными городами — но в какой-то момент «институты» в США сработали в пользу американских жителей Ногалеса — и мало-помалу потащили его благосостояние вверх, хотя и с медленной скоростью.

Вопрос: а можно ли просто взять — и заменить «плохие институты» на «хорошие»?

Нет, отвечают нобелиаты, выбор институтов — это выбор элит.

Элита выстраивает политическую систему таким образом, чтобы извлекать из нее выгоду. Новая политическая система могла бы позволить населению сменить лидеров. Но элиты не хотят изменений, потому что боятся потерять свои привилегии. Это т.н. проблема обязательств (commitment problem), при которой общество оказывается в ловушке экстрактивных институтов, в рамках которых и массовая бедность сопровождается растущим богатством элиты. Как писал Лев Толстой, «…собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать свою оргию, и пируют».

Но в теории даже если у населения такой страны нет формальной политической власти, оно может мобилизоваться, превратившись в революционную угрозу. Под давлением элита может обещать проведение политических и экономических реформ, но не факт, что люди поверят этим обещаниям. И тогда единственным вариантом для элит может оказаться передача власти, объясняют экономисты.

Новый старый вопрос

У писателя Марка Алданова в романе «Истоки» персонажи ведут такую беседу (дело происходит в 1880 году):

ЦИТАТА
«— Я считаю, что никто не должен иметь на семью в год менее трех тысяч и более тридцати тысяч рублей дохода.

— Это, конечно, просто и мило. Но как это сделать?

— Многие находят, что необходимо обобществление средств производства. По-моему, вопрос гораздо проще разрешается соответственным подоходным налогом.

— Почему же люди будут работать, если налог будет конфисковывать их доход?

— Потому что приятнее иметь в год тридцать тысяч, чем три.

— Да такую налоговую систему и установить нельзя: люди будут скрывать доходы.

— На моей памяти то же самое говорили обо всех серьезных реформах: «разве возможно освобождение крестьян?», «разве можно обучить солдата без двадцатилетней военной службы?», «разве можно отменить цензуру?». Пусть сажают в тюрьму уклоняющихся, и люди научатся платить налоги.

— Важно, думаю, не то, как уменьшить большие доходы до тридцати тысяч, а как поднять маленькие до трех? Однако я не спорю. Мне не ясно, нужна ли социалистическая революция. Я признаю, что «революции — локомотивы истории», но ведь разные революционные течения между собой не сходятся».

Как гарантированного поднять маленькие доходы — единого ответа на этот вопрос у экономистов нет. Но работы нобелиатов-2024 помогают нам приблизиться к этому ответу.