Оригинал материала
Я опустилась на самое дно
Людмила Семашко подвергалась насилию со стороны отчима, а потом — и гражданского мужа. В 17 лет она забеременела, а в 19 с поощрения мужа подсела на героин. За годы в употреблении она успела похоронить мужа, потерять дом, рассориться с дочерью и отсидеть в тюрьме. Из заключения Семашко вышла новым человеком: избавилась от наркозависимости, вышла замуж, вернула себе дочь и завела блог о своем «темном прошлом». Это первая часть ее истории. В ней Семашко рассказывает о том, что привело ее в тюрьму. Вторую часть читайте на «Холоде» через несколько дней.
Меня избивали в семье, я еле окончила школу, сделала аборт и рано родила. Мой муж умер от передоза, а я попала в тюрьму за героин, но смогла выбраться
Дядя Владик
Моя мама родила меня в 19 лет и всегда говорила мне, что я нежеланный ребенок. А родилась я у нее оттого, что она рано начала вести половую жизнь. У мамы было сложное детство. Бабушка оставила ее и двух ее братьев одних в загородном доме с их отцом, а сама уехала от мужа и детей в Москву к новому мужчине. Приезжала и привозила еду она только по праздникам. Мамины братья были уже взрослыми и жили со своими семьями, у каждого — часть дома (он был поделен на три части), а мама ухаживала за своим отцом, у которого была тяжелая стадия рака мочевого пузыря. Ей приходилось подмывать его, менять ему катетеры — это было очень тяжело.
Я росла в том же доме в Ступинском районе Московской области, в котором выросла мама. Когда мне было два годика, папа устал терпеть мамины измены и ушел от нас. На его место пришел мамин любовник дядя Владик. Он сразу невзлюбил меня и с порога принялся кричать на меня, издеваться и избивать за любую, даже самую маленькую провинность.
Одно из первых моих воспоминаний о нем: мне два года, я, как часто бывает с маленькими детьми, описалась. Дядя Владик подходит ко мне, снимает с меня описанные колготки и хлещет меня ими по лицу и по попе.
Побои превратились в рутину. Когда он был в плохом настроении, он заходил ко мне в комнату и искал, к чему бы придраться. Повод всегда находился, будь то неубранные игрушки, бардак в шкафу или несделанные уроки. Дядя Владик брал меня за шкирку, тыкал в шкаф, где должны были лежать мои игрушки, или склонял к тетрадке с невыученным уроком.
Говорил: «Ты чмо. Человек, который мешает обществу. Ты зачем вообще родилась? Ты нахуй негодный человек в этом мире».
Он бил меня ногами по попе и руками по голове. Иногда доставал ремень и лупил им. Мама все это видела, но не заступалась. Когда я приходила жаловаться ей на отчима, она трескала меня по губам за то, что я называю его дядей Владиком, а не папой, и говорила, что я сама во всем виновата, что я его провоцирую. В 1996 году мы переехали из ее дома в квартиру отчима в Домодедово, и мама стала прибавлять: «Не смей никому рассказывать, откуда у тебя берутся синяки и ссадины. К Владику придут менты, и он нас выгонит из своей квартиры. В том, что нам негде будет жить, виновата будешь ты».
После того как мама изменила папе с Владиком и стала жить с ним, она, что называется, скатилась. Начала много пить и водить домой любовников. В 1990-х они с отчимом работали кем придется: мама в разное время была продавцом в магазине, администратором в казино и поваром в баре, где тусовались местные криминальные авторитеты, отчим был грузчиком и барменом все в том же баре. Оба работали сутки через трое, и когда у них были выходные, сильно выпивали. Они спускали все заработанные деньги на игральные автоматы и алкоголь, заявлялись домой в совершенно непотребном виде и постоянно ругались между собой.
Мама ревновала отчима к каждому столбу и лупила его сковородкой, отчим кидался на нее с кулаками. Мама нередко прикрывалась мной как щитом, думала, что если я буду стоять между ними, то Владик не станет ее бить. Но его это не останавливало, и он бросался на нас обеих. У нас были собака и кошка, и когда дядя Владик был в плохом настроении, он выбрасывал их из окна — за то, что они гадили в квартире. Мы жили на втором этаже, и у животных после таких полетов, как правило, не было сильных повреждений. Но мне все равно было их очень жалко.
Соседи знали, что родители дерутся и отчим применяет ко мне насилие, но никогда не вызывали милицию. У нас в доме жили сплошь неблагополучные семьи, и крики, доносящиеся из нашей квартиры, никого не удивляли. Наша соседка этажом ниже, тоже пьющая, так вообще убила своего мужа.
«В папу вселялся зверь» Как дети алкоголиков справляются с прошлым Общество7 минут чтения
Из-за стрессовой обстановки дома у меня начались проблемы со здоровьем. Я несколько раз выдирала себе волосы и ходила почти лысая, пока они не отрастали снова. Еще я так и не научилась контролировать мочеиспускание. До подросткового возраста спала на пеленках и ходила в прокладках, потому что всегда писалась. Это было большой проблемой, так как я всегда переживала, что от меня пахнет мочой. Мама, когда была трезвой, что случалось с ней нечасто, водила меня по врачам, но они не понимали, отчего у меня недержание.
Сейчас я полагаю, что с этими проблемами мне мог бы помочь разве что психиатр или психолог. Думаю, что я вырывала себе волосы в результате нервных срывов. И проблема с неконтролируемым мочеиспусканием тоже была психологической: то, как дядя Владик избил меня описанными колготками, плотно врезалось мне в память, и этот сюжет мне нередко потом снился.
«Ничего такого, просто трогаю»
Неудивительно, что при таких вводных я очень любила проводить время вне дома. Настоящей отдушиной для меня были зимние каникулы, которые я проводила у бабушки и ее мужа в Москве. Бабушка окружала меня теплом, уютом и заботой, кормила меня и ухаживала. Я обожала плескаться в ванне, могла сидеть там часами. Бабушка это знала и чуть ли не каждый день наливала мне полную ванну с пузырьками. Однажды (мне тогда было около семи лет) после очередной ванны бабушка укутала меня в махровое полотенце, дала кефир с печеньем и посадила на диван у телевизора смотреть мультики.
Был вечер, и я так на том диване и уснула. Проснулась ночью оттого, что почувствовала чью-то руку у себя между ног. Я открыла глаза и поняла, что это бабушкин муж возит рукой у меня в промежности и еще мерзко причмокивает при этом, говорит, какая хорошая я выросла. Я уже тогда понимала, что это неправильно. Дернулась с дивана, спросила у деда, что он делает. На что он ответил: «Ничего такого, просто трогаю. Если хочешь, тоже меня потрогай». Он схватил меня за левую руку и притянул ее к своему члену. Это было очень мерзко, я тут же завизжала, выдернула руку и побежала в туалет мыть ее хозяйственным мылом. На мой крик из комнаты вышла бабушка, стала спрашивать, что произошло, почему я кричу. Я рассказала ей, как все было, но она мне не поверила. «Ой, не выдумывай! Что за ерунду ты говоришь? Что ты себе нафантазировала?» — только и сказала мне бабушка.
Когда я вернулась домой, я сразу рассказала о произошедшем маме. Ее это нисколько не удивило: она сказала мне, что бабушкин муж домогался и ее, когда она была ребенком и ездила в город к маме. Все развивалось по тому же сценарию, что и со мной: мама рассказала бабушке о произошедшем, но та ей не поверила. Я спросила у мамы, что же нам с этим делать. Я была уверена, что это ненормально, и хотела чтобы кто-то объяснил бабушке, что мы с мамой не врем, предлагала рассказать обо всем школьному психологу. Мама согласилась с тем, что то, что делает отчим — ненормально, но запретила втягивать в наши семейные дела посторонних людей.
«С этим ничего не поделаешь, прими это и будь поаккуратнее с дедом», — посоветовала мама. С тех пор я пыталась обходить деда стороной и разлюбила ездить к бабушке в гости.
Пеленки и прокисший борщ
Когда мне было девять лет, родилась младшая сестра. Я очень обрадовалась сестричке, потому что после ее рождения у нас в семье все впервые стало хорошо. Те несколько месяцев, что мама кормила грудью, она не пила и не ссорилась с мужем и даже помогала мне по хозяйству. Но как только прекратила кормление, опять взялась за старое. Они с отчимом пропадали на пьянках, а я, как умела, ухаживала за сестренкой.
Никаких инструкций мне мама не оставляла, поэтому я действовала чисто инстинктивно. Когда сестра пачкалась — мыла ее, когда плакала — укачивала, когда и это не помогало — кормила ее смесью, которую находила в коробке на полу. Банки со смесью периодически заканчивались, и иногда это происходило в самый неподходящий момент. Тогда я занимала деньги у соседей или выуживала мелочь из карманов родительских курток, просила соседей посидеть с сестрой, а сама садилась на велосипед и ехала несколько километров ночью до единственного круглосуточного магазина на другом конце улицы и покупала смесь.
Мне часто вот так приходилось добывать еду. Мама иногда готовила, но денег из-за пьянок оставалось мало, и довольствоваться нам приходилось немногим. Мама покупала одну курицу, несколько пучков свеклы и большой качан капусты и из всех этих продуктов готовила огромную кастрюлю борща. Этот борщ мы потом ели две недели. На шестой день он начинал подкисать, и мама кипятила его с содой, чтобы нейтрализовать кислоту.
«Холоду» нужна ваша помощь, чтобы работать дальше
Мы продолжаем работать, сопротивляясь запретам и репрессиям, чтобы сохранить независимую журналистику для России будущего. Как мы это делаем? Благодаря поддержке тысяч неравнодушных людей.
О чем мы мечтаем?
О простом и одновременно сложном — возможности работать дальше. Жизнь много раз поменяется до неузнаваемости, но мы, редакция «Холода», хотим оставаться рядом с вами, нашими читателями.
Поддержите «Холод» сегодня, чтобы мы продолжили делать то, что у нас получается лучше всего — быть независимым медиа. Спасибо!
Есть это было невозможно. Поэтому я дожидалась девяти вечера, когда закрывался продуктовый магазин, и начинала обходить соседок. К одной стучалась, просила отсыпать макарон, у второй просила соль. Мол, мама начала готовить, у нас закончились макароны или соль, а магазин уже закрыт. Так собирала какие-то продукты, и мы ими питались. Но каждый раз просить соседок поделиться едой было рискованно — это могло вызвать у них подозрения. Поэтому я также нередко таскала булочки и хлеб из продуктового магазина.
Мне надо было не только сидеть с сестрой и добывать нам всем еду, но еще и учиться, ухаживать за собакой и кошкой и поддерживать порядок в квартире. Если я чего-то из этого не успевала, отчим меня наказывал. Однажды он пришел домой после ночной смены в плохом расположении духа. Я тогда пригласила к себе одноклассницу, и мы с ней вместе готовились к экзамену по истории. Дядя Владик заметил, что я не успела убраться в нескольких комнатах, и приказал однокласснице уйти, потому что нам предстоит «серьезный разговор». Не успела она закрыть за собой дверь, как он закричал: «Ты что, охуела? Пидораска ебливая. Почему я зашел домой, а тут такой бардак?»
Я вижу, что бьют ребенка. Что делать? Памятка «Холода»: как поступать, куда звонить и что говорить, если вы стали свидетелем насилия по отношению к детям Общество5 минут чтения
Я пыталась объяснить ему, что готовилась к экзамену, кормила сестру и за всем этим не успела убраться. Но он не хотел слушать, схватил меня за волосы и принялся таскать за них по всей квартире и тыкать лицом в каждую немытую тарелку и оставленную не на своем месте вещь. За волосы отчим приволок меня и в туалет. Хотел окунуть лицом в разбросанную на полке косметику. Но я вырвалась у него из рук. Тогда он схватил лак для волос и швырнул его в меня что было мочи. Я попыталась увернуться, но не успела: баллончик прилетел мне в макушку. У меня побелело в глазах, в ушах зазвенело, по лицу полилась горячая кровь. Рана получилась глубокой, и крови было очень много. Отчим и сам испугался, погрузил мою голову под струю воды. «Сука, что же ты натворила?! Ты зачем так меня доводишь?» — спрашивал он, пока пытался остановить кровь.
В больницу мы, конечно же, не поехали. После этого происшествия я несколько недель ходила с бинтом на голове и как могла маскировала его волосами. Рана в итоге заросла сама, только остался большой неровный шрам.
В школе учителя видели все мои раны, синяки и ссадины и иногда даже спрашивали о их происхождении. Я рассказывала истории о том, как падала с велосипеда, просто стукалась головой о дверной косяк или неудачно каталась на коньках. Учителя делали вид, что верят в эти небылицы. Наш школьный психолог была единственным человеком, который не только понимал, что происходит у меня дома, но и хотел мне помочь. Она не раз пыталась вывести меня на честный разговор, задавала наводящие вопросы и напрямую спрашивала о том, чем может быть полезна. Но я помнила, что мама запрещала рассказывать кому-либо о том, что происходит у нас дома, и молчала как рыба.
В восьмом классе меня отчислили из гимназии за неуспеваемость и прогулы. К тому времени учиться у меня никак не получалось: учеба становилась все сложнее, а времени на нее из-за домашних забот и избиений мне категорически не хватало. Бывало так, что после бессонных ночей, проведенных с сестренкой, у меня не оставалось никаких сил идти в школу. Утром я оставляла сестру вернувшимся с пьянок или с работы родителям, делала вид, что ухожу в школу, а сама досыпала в подъезде. После отчисления я кое-как доучилась до 9 класса в вечерней школе, параллельно учась на швею в учебно-производственном комбинате. А потом мне совсем стало не до учебы. В 16 лет я познакомилась со своим гражданским мужем, и моя жизнь еще круче пошла под откос.
Дима бил не так сильно, как отчим
Мы познакомились в домодедовском парке — жарили шашлыки и отдыхали в соседних беседках. Дима, мой будущий гражданский муж, выпивал в компании своих друзей, я сидела за столом с собутыльниками родителей, пока те отмечали день рождения отчима. Мы познакомились, разговорились. На следующий же день пересеклись во дворе. Я шла покупать отчиму водку (продавцы всех магазинов в нашей округе, где отпускали алкоголь, знали, чья я дочь, и продавали мне водку без лишних вопросов),
он окликнул меня, мы договорились встретиться и погулять. Так мы стали встречаться каждый вечер, гуляли, болтали. Я очень скоро влюбилась.
Дима был старше меня на шесть с половиной лет, сам зарабатывал, происходил из хорошей семьи: мама у него была бухгалтером, отец — физиком-ядерщиком. Он по моим тогдашним меркам красиво ухаживал за мной, дарил цветы и приглашал в кафе. Рассказывал много нового, и я верила, что нравлюсь ему. Но что самое главное — с ним я чувствовала себя защищенной. Дима рассказывал мне, что я не должна давать себя в обиду отчиму, и даже ходил разговаривать с ним «по-мужски».
Но чувство безопасности, которое у меня впервые появилось в отношениях с Димой, оказалось мнимым. Несмотря на то что он защищал меня от отчима, сам он не гнушался поднимать на меня руку. Во время наших с ним прогулок он непременно выпивал несколько банок пива, после чего мог обозвать меня сукой или при всех дать мне пинок под зад. Так он поступал, когда я вела себя не так, как он хотел.
Как Дима объяснял это, отчим не имел права меня бить, потому что я ему не родная дочь, взрослая девка, которую уже не пристало бить по жопе, как ребенка. Он же пытался сделать из меня человека и прибегал к силе, только когда я не понимала его «по-хорошему».
Логика этих доводов и тогда не была мне до конца ясна. Но я все равно оставалась в этих отношениях. Дима бил меня не так сильно, как отчим, и после каждой такой вспышки агрессии просил у меня прощения, говорил, что не смог удержать себя в руках, и обещал исправиться. Это обещание он никогда не сдерживал, но сам факт того, что он готов был передо мной извиняться, был для меня очень ценен. Отчим никогда не просил у меня прощения, и я думала, что раз Дима это делает, значит, он и правда меня любит.
Хотите рассказать свою историю «Холоду»? Напишите нам!
В июле 2007 года мама продала принадлежащий ей участок земли в Ступинском районе Московской области, и на вырученные деньги они с отчимом и сестрой уехали на две недели на море. Эти две недели мы жили с Димой вместе в их квартире. Он уходил на работу, я готовила ему завтраки и ужины, ждала его с работы. Мне так понравилось жить с ним вдвоем, вдали от скандалов с отчимом, что я мечтала, что как только родители вернутся из отпуска, перееду к Диме. Такая перспектива казалась мне вполне себе осуществимой. Ни Дима, ни его родители, в чьей квартире он жил, не были против моего к ним переезда.
Именно тогда, во время первого опыта совместной жизни с Димой, я впервые попробовала наркотики. Дима баловался запрещенными веществами, приносил домой косяки и немного амфетамина в порошке. Давал и мне попробовать. Мне понравился и амфетамин, и трава — они меня здорово расслабили. Но привычки к ним у меня так и не выработалось, и употреблять наркотики тогда я не стала. При этом я не имела ничего против того, что Дима употребляет и делает это регулярно. Мои родители тоже изредка курили марихуану, полрайона сидело на тяжелых наркотиках, и я не относилась к употреблению как к чему-то страшному и запретному.
Настоящее чудо
Родители вернулись с моря, снова начали пить и искать поводов для ссор. В один из таких летних вечеров я собиралась к Диме на свидание, а отчим запретил мне выходить из дома и обязал сидеть с сестрой. Я, наученная Димой, ответила ему, что не стану сидеть с их ребенком. Тогда отчим кинулся на меня с кулаками, я схватила в руки нож, чтобы защититься, но неловко взяла его и глубоко порезалась.
После этого случая я собрала вещи и уехала из дома к Диме. А в сентябре узнала, что уже месяц как беременна. Я думала, Дима обрадуется новости, но он сказал, что я беременна не от него, и заявил, что не собирается воспитывать чужого ребенка. Позвонил своей матери, потребовал, чтобы она приехала из-за города (его родители на тот момент жили на даче) и разобралась со мной.
Его мама приехала и поговорила со мной. Сказала, что не знала, что я такая маленькая, так как Дима рассказывал ей, что я давно совершеннолетняя, и посоветовала избавиться от ребенка. «Тебе стоит пожить для себя. Понять, чего ты хочешь от жизни, и только потом рожать детей», — сказала она и настояла на том, чтобы мы позвонили моей матери и рассказали ей о беременности.
Преступление по мотивам сострадания Московских благотворительниц обвиняют в торговле детьми. Они считали, что так борются с абортами Общество10 минут чтения
Я не хотела прерывать беременность, так как переживала, что больше не смогу иметь детей после аборта. Но мама и свекровь были непреклонны. Мама после того, как я съехала от них с отчимом, стала меньше пить — должно быть, почувствовала себя ответственной за мою младшую сестру. Она была трезвой, примчалась ко мне сразу после нашего звонка и повезла меня в больницу делать аборт.
Мне сделали хирургический аборт, и в тот же вечер я вернулась домой. Свекровь очень тепло меня приняла, накормила чем-то вкусным.
Жизнь шла своим чередом. После аборта Дима перестал упрекать меня в неверности, мы переехали в однокомнатную квартиру его тети, которая находилась в том же доме, что и квартира Диминых родителей. Я устроилась работать на полставки на почту. Сортировала письма, тягала посылки, мешки с корреспонденцией и записывала все в журнал. Я проработала так две недели, а потом однажды утром почувствовала острую боль внизу живота. Пошла к гинекологу в детскую поликлинику, чтобы взять больничный. Врач почувствовала что-то неладное, повела меня на УЗИ и сообщила мне, что я беременна.
Я прервала беременность на пятом месяце У моего ребенка нашли синдром Дауна и водянку. Я решила не мучить его и нашу семью Общество7 минут чтения
Год назад при обследовании гинеколог сообщил мне, что у меня двурогая матка (двурогая матка — это редкая врожденная патология, при которой орган в верхней части разделяется на два рога. В очень редких случаях случаях оба рога могут быть способны поддерживать беременность. — Прим. «Холода»). Как я понимаю сейчас, у меня была двойня — по эмбриону в каждом отделе матки. А врач, который делал мне аборт, заметил только один из них. Второй же эмбрион продолжил расти и развиваться как ни в чем не бывало.
Тогда же медсестра только сообщила мне, что у меня была двойня, а врач сделал ошибку и изъял только один плод. Остальные детали она обсуждала с моей матерью, так как я была несовершеннолетней. Несмотря на большое смятение, в глубине души я была рада, что так произошло, так как изначально хотела оставить себе ребенка. Думала, что произошло настоящее чудо, но очень переживала о том, как воспримут эту новость мои родные.
Но, как ни странно, свекровь стала главной моей защитницей. Она восприняла это как знак судьбы, что у меня должен быть ребенок, и всю беременность сдувала с меня пылинки. Заботилась обо мне, как обо мне никто в жизни никогда не заботился. Делала за меня уборку в квартире, готовила мне еду, поддерживала советами и защищала перед Димой.
Дима, после того как узнал, что беременность никуда не делась, завел свою старую шарманку про то, что ребенок не его. Свекровь спорила с ним, говорила, что ребенок «наш», и доказывала, что я не гулящая. В какой-то момент это все надоело Диме. Он ушел в себя, стал очень поздно возвращаться с работы — и каждый раз в странном состоянии. Я думала, что он устает на работе и злится на меня, поэтому странно себя ведет. Но потом узнала, что все дело в том, что он стал постоянно принимать наркотики.
Когда у него случались ломки, он становился агрессивным, поднимал на меня руку. Однажды в марте 2008 года Дима так сильно ударил меня в живот, что у меня пошла кровь и меня положили на сохранение в больницу. Врачи переживали, что у меня могут начаться преждевременные роды. Но все обошлось, и дочку я родила в положенный срок в мае 2008 года.
В голове становилось восхитительно пусто
О том, что он систематически употребляет наркотики, Дима рассказал мне, когда дочке уже исполнилось три-четыре месяца. Я чувствовала, что с ним что-то не так: он пах ацетоном и не хотел заниматься сексом. Спрашивала его об этом, а он отвечал, что ацетоном от него пахнет, потому что он работает на стройке, а спать он со мной не хочет, потому что я перестала его привлекать как женщина. Но однажды, когда я уже перестала приставать к нему с расспросами, он признался, что вот уже больше полугода колется «ханкой» (жаргонное название дешевого наркотика, добываемого из мака. — Прим. «Холода») и героином.
Я восприняла это известие спокойно, так как давно подозревала нечто похожее, да и вообще наша жизнь с Димой не была идеальной, и я привыкла мириться с тем, что мне не нравится. Дима не доверял программам по реабилитации наркозависимых, не хотел ехать в реабилитационный центр, но хотел избавиться от своей зависимости. В сентябре 2008 года мы оставили четырехмесячную дочку с его мамой и поехали на море. Там под моим присмотром Дима ничего не употреблял, мучился, но терпел ломку.
Еще месяц после нашего возвращения из отпуска он ничего не употреблял. Но вскоре опять сорвался. Я тогда пришла к свекрови, рассказала ей всю правду и попросила совета, что с ним делать. Она посоветовала уйти от него и пообещала поддержать нас с дочкой финансово, если я боюсь потерять кормильца. Говорила: «Он употребляет наркотики и бьет тебя. Зачем он тебе нужен?» Но я не понимала, как это я так запросто брошу любимого человека. И решила, что буду пытаться его спасти. Тем более что везти ребенка в дом к алкоголикам, где меня били, мне тоже не хотелось.
Мы потеряли целое состояние из-за моего мужа Он делал ставки на спорт и занимался трейдингом криптовалют. Мы прошли через ад, но я все еще с ним. Теперь он едет на «СВО»
Общество10 минут чтения
Вместе со свекровью мы нашли для Димы хороший реабилитационный центр, но он наотрез отказался туда ехать. Тогда свекровь перевезла нас с мужем и ребенком к ней в квартиру. Думала, что вдвоем нам с ней будет легче контролировать Диму. Но это ни к чему не привело: Дима продолжил употреблять, только теперь скандалил не только со мной, но еще и с матерью. Через несколько недель такой жизни мы вернулись к нам в квартиру.
Я все пыталась снять Диму с иглы. Прочитала где-то, что наркоманам удается потихоньку слезть с наркотиков с помощью трамала (Людмила говорит о трамадоле, опиоидном анальгетике, который в ряде стран признан наркотическим средством. — Прим. «Холода»). Якобы они заменяют этими таблетками наркотик, и поскольку их действие не такое сильное, таблетки потом оказывается бросить легче, чем героин.
Так ли это?
Исследования показывают, что трамадол может быть эффективен как для детоксикации, так и для поддерживающего лечения опиоидной зависимости у пациентов с низким и умеренным уровнем зависимости. Однако он может подходить не всем пациентам и имеет побочные эффекты. Методы лечения наркотической зависимости в каждом конкретном случае должен определять только квалифицированный специалист.
Я добыла эти таблетки с помощью бабушки: сказала ей, что я употребляю и что это мне они нужны позарез, чтобы бросить. Она рассказала про меня какому-то сердобольному врачу, и он выписал ей рецепт.
Но все мои старания пошли коту под хвост. Муж нашел таблетки и вместо того, чтобы заменить ими наркотики и принимать их маленькими дозами, съел целую пачку и просто кайфанул с них (трамадол — сильнодействующий опиоид. Передозировка им может вызывать сонливость, головные боли, судороги, угнетение дыхания, низкую частоту сердечных сокращений, кому и даже смерть. — Прим. «Холода»).
Вскоре после моего 19-летия муж впервые принес наркотики домой. Протянул мне шприц с героином и сказал: «Уколи меня». Меня так возмутило это предложение, что я решила взять его на понт. Сказала, что если он не прекратит употреблять раз и навсегда, то я вгоню себе в вену содержимое шприца. Я была уверена, что это его образумит и отрезвит: я мать его ребенка, он не захочет, чтобы я употребила наркотик. Но его это не смутило. Он пожал плечами и сказал: «Ну давай». Я решила не «сдавать назад» и сделала, как грозилась — понадеялась, что будет как с амфетамином и травой: я только попробую, и больше к этому не вернусь.
Мне 25, и я алкоголик Казалось, что все вокруг пьют и это нормально. Проблему я осознал слишком поздно Общество11 минут чтения
Но так не получилось. На следующий же день я встретилась с другом Димы, который, я знала, поставляет ему наркотики, и выпросила у него несколько доз. Так я стала делать себе по уколу героина в день. Наркотики действовали на меня как очень сильные успокоительные: под их воздействием меня переставали волновать все проблемы, которые у меня были в жизни. В голове становилось восхитительно тихо и пусто.
Поскольку кололась я тайком, когда мужа не было дома, Дима узнал о том, что я употребляю, только когда у меня началась первая в жизни ломка. Это были непередаваемые ощущения. Мне было очень плохо. У меня поднялась температура, ломило все тело, как при тяжелом гриппе. Я адски потела, у меня была диарея и меня рвало.
Дима очень разозлился на меня и долго ругал за то, что я «с собой наделала». Позвонил своему другу, который дал мне наркотики, и устроил ему настоящую взбучку. Затем, чтобы отвадить меня от героина, принес домой метадон. Сказал, что слышал, что таким можно раз уколоться и обезболить себя на целую неделю, не испытывать ломку. В итоге мы подсели на метадон и стали употреблять его гораздо чаще, чем один раз в неделю.
Периодически мы пытались бросить наркотики, уезжали жить к свекрови и там у нее ничего не употребляли. Но через несколько недель возвращались к себе и все начиналось по новой. При этом нам удавалось создавать вид, будто у нас все хорошо. Дима тогда стал устанавливать пожарную сигнализацию, приносил 150–350 тысяч рублей домой с зарплаты. А еще подворовывал на работе какие-то провода и продавал их потом на рынке. Денег нам хватало, я не работала, занималась домашними делами, водила дочку на кружки. Кайфа от наркотиков мы тогда уже не получали — они нам были нужны в качестве обезболивающего: мы употребляли, чтобы снимать ломку.
Но в январе 2012 года такой жизни пришел конец: Дима умер от передозировки.
Смотрела на пленку на его мертвых глазах
В тот день женщина, у которой мы обычно покупали метадон, не выходила с нами на связь. У нас начались жуткие ломки, мы решили ее не ждать и написали нашему другу, который тоже барыжил, чтобы он подготовил нам дозу. В итоге наша постоянная продавщица все-таки объявилась, мы оставили дочку у свекрови и поехали закупать двойную порцию метадона — у нее и у друга. Приняли дозу в частном доме друга, попробовали у него еще и другие наркотики, уже не помню какие. Вторую порцию повезли домой. Дома меня сразу вырубило.
А когда я проснулась среди ночи, поняла, что Димы рядом нет, как нет и второй порции метадона в нашем тайнике. Я нашла Диму мертвым в туалете.
Он сидел скрюченный на унитазе, весь верх его тела уже был синим. Но я все равно попыталась его спасти. Кое-как стащила с унитаза, притащила в комнату. Попыталась сделать инъекцию с водой и солью, так как слышала от друзей, что это спасает в таких случаях (такая инъекция не может помочь при передозировке опиоидами. — Прим. «Холода»). Но у Димы уже не было кровообращения, и у меня ничего не вышло.
Какое-то время я просто сидела над телом мужа и смотрела на образующуюся на его мертвых глазах пленку. Я не понимала, что только что произошло и что мне делать.
В восемь часов утра мне позвонила мама, просто узнать, как у нас дела. Я сказала ей, что, похоже, Дима умер от передозировки, повесила трубку и набрала свекрови. Свекровь прибежала к нам через пять минут, стала сильно плакать. А когда чуть успокоилась, мы вызвали скорую и полицию. Врачи зафиксировали смерть. Полицейские не стали меня проверять, хотя по мне было видно, что я употребляла вместе с мужем.
Но через несколько дней ко мне пришли с проверкой органы опеки и поставили меня на учет.
Смерть Димы меня подкосила. Я понимала, что если не остановлюсь — закончу так же, как он, и наша дочка останется сиротой. Наши с Димой соупотребители посоветовали мне какое-то время поутреблять героин, чтобы снять метадоновые ломки. Потом сделать две инъекции метадона и все это преломить окончательно. Якобы они слышали, что такая схема помогла кому-то сняться «насовсем».
Я употребляла наркотики 25 лет Я похоронила двух мужей, чуть не потеряла детей, но нашла силы начать новую жизнь Общество27 минут чтения
Мне не помогла. Я просто стала употреблять героин вместо метадона. До смерти Димы свекровь верила нашим рассказам, что мы вот-вот завяжем с употреблением. Мы с Димой и сами в это верили. Когда же Димы не стало, мы с ней серьезно поссорились. Она сказала, что ей хватило того, что «эта дрянь» — наркотики — убила ее сына, и она не собирается смотреть на то, как она убивает меня.
Я поссорилась и с тетей Димы, которая сдавала нам квартиру, и переехала с дочкой к матери и отчиму. Я так и не устроилась на работу и проводила целые дни в наркотическом забытьи в своей комнате. Мать и отчим все так же бухали, и им было плевать на то, чем я занимаюсь и как живу. Когда я уезжала ночью на «мутки», за моей дочерью присматривала моя 12-летняя сестра, которая на тот момент была единственным трезвым человеком в доме.
Думать о деньгах мне не приходилось. У нас с Димой оставались сбережения, и их хватало на базовое содержание дочери и покупку героина. Когда же эти запасы закончились, я стала продавать вещи. Сначала — дорогостоящие, такие как металлоискатель для мужниного хобби. Потом отнесла друзьям свое золото и телефон и купила себе модель попроще.
Конченый человек
В январе 2013 года я попалась наркополицейским. Я часто покупала наркотики вскладчину со своими друзьями-соупотребителями. Так было дешевле и выгоднее. Как правило, за закладками приходилось ездить далеко, а у меня не было своей машины. Так же я «падала на хвост» своим знакомым, когда те выезжали за общими дозами.
В один из дней мне написал знакомый, что его товарищ готов подбросить его до закладки, и позвал скинуться и поехать с ними. У меня начиналась ломка, и я, не долго думая, согласилась и сразу взяла с собой инструменты, чтобы употребить на месте. В машине помимо водителя и моего знакомого оказались еще его брат и маленький ребенок. Но это меня не удивило, так как все мои мысли были о предстоящей дозе.
Мы поехали за город к месту закладки, и я пошла к тайнику. Забрав наркотики, я вколола себе дозу. Это очень расстроило моего знакомого: он начал расспрашивать меня, почему я не взяла дозу с собой, а употребила ее на месте. Не успели мы далеко отъехать, как знакомый попросил водителя остановить машину на обочине, вышел и позвал меня покурить. Я оставила свои вещи в машине, недолго постояла на улице и выкурила с ним сигарету, пока все остальные оставались сидеть в салоне.
Я прожила с косоглазием почти 30 лет Сделала две операции. Это было страшно, у меня даже шла кровь из глаз. Все закончилось идеально, а я стала лучше слушать себя Общество8 минут чтения
На въезде в город нас остановили полицейские. Один из них целенаправленно подошел к моей двери машины, приказал выйти, держа руки так, чтобы он их видел. А затем ко мне подошли женщина и мужчина, про которых я позже узнала, что они сотрудники наркоконтроля. Они спросили, есть ли у меня c собой запрещенные препараты, позвали понятых, достали видеокамеру и принялись проводить осмотр моих вещей — ощупывать сумку и куртку. Меня напрягло, что нас вот так остановили и сразу стали спрашивать про наркотики, но я не нервничала, так как понимала, что у меня с собой наркотиков нет и привлечь меня можно только за нахождение под их воздействием.
Сотрудники наркоконтроля меж тем вытащили у меня из сумки все вещи (какую-то косметику, паспорт и сигареты с зажигалкой), а потом открыли внешний карман на молнии, в котором у меня ничего не было, и вытащили оттуда сверток. Я думаю, что, когда мы со знакомым вышли покурить, кто-то из сидящих в машине людей подбросил мне наркотики, а знакомый изначально позвал меня с целью сдать, потому что его самого взяла в оборот полиция.
Александра Штефанова обвинили в сексуализированном насилии По словам девушки, он ее бил и пытался изнасиловать. Блогер почти все отрицает Общество5 минут чтения
Я пыталась доказать полицейским, что сверток с наркотиками не мой, что мне его подбросили. Но это было бессмысленно. Меня отвезли в отделение полиции, продержали несколько часов и допросили, а потом отпустили домой под подписку о невыезде. Позвонившая мне после этого следовательница объяснила, что мне, наркоманке, никто не поверит, и уговорила пойти на сотрудничество со следствием — сказала, что так я увеличу свои шансы получить условный, а не реальный срок.
Так и получилось. Мое дело рассматривалось в особом порядке (особый порядок — это упрощенная процедура рассмотрения уголовного дела, при которой обвиняемый полностью признает вину, а суд выносит приговор с наказанием не выше 2/3 от максимального на основе материалов дела и предъявленного обвинения, не проводя судебное разбирательство в общем порядке.— Прим. «Холода»), и 18 апреля 2013 года Домодедовский городской суд приговорил меня к трем годам условно за незаконное приобретение и хранение наркотиков. Как условно осужденная я должна была регулярно ходить отмечаться в уголовно-исполнительную инспекцию.
Первое время я и правда ходила отмечаться. Но потом меня с новой силой засосала моя зависимость, и делать это я перестала. В следующий раз я очнулась из своего забытья и поняла, что я конченый человек, когда вонзила нож в плечо отчиму.
Дело было утром. Он сидел за столом и выпивал, напротив него завтракала моя дочка. Я стояла к ним спиной и готовила бутерброды. Дочка пела песни, и Владику это очень не нравилось. Он сначала пару раз на нее крикнул, чтобы она заткнулась, а потом встал, подошел к ней и сильно шлепнул по попе.
Меня так взбесило, что он тронул моего ребенка, что я взяла кухонный нож и полоснула им ему по плечу, так сильно, что пришлось вызывать скорую. В больнице полицейские спрашивали у него, кто его порезал, но он меня не сдал — сказал, что делал дома ремонт, разбил зеркало и порезался.
После этого случая я позвонила свекрови, рассказала ей о произошедшем и попросила забрать у меня дочку. Я очень испугалась, что в то утро, будучи под воздействием наркотиков, вполне могла убить человека. Но еще больше меня напугало осознание того, что я привезла ребенка в ад, из которого несколькими годами ранее сама убежала, сверкая пятками.
Спустя много лет дочка рассказала мне, что тот год был самым ужасным временем в ее жизни.
Ей тогда было всего четыре года, но она многое запомнила. Запомнила, как дядя Владик постоянно на нее кричал, как она просыпалась среди ночи и не находила меня рядом (по ночам я выезжала за закладками). Пугалась, сильно плакала и обнимала мою подушку, которая «пахла мамой». После этого она стала сильно нервничать и грызть ногти, так что свекровь даже водила ее к психологу.
Свекровь выслушала меня и позвала приехать к ней. Она сказала, что оставить с ней дочку — моя первая светлая мысль за много лет, и подготовила комнату для внучки. Мы с дочкой приехали к ним со свекром вечером, и, чтобы мне не ехать домой на ночь глядя, свекровь предложила и мне переночевать у них.
В ту же ночь я заперлась в ванной комнате и укололась героином — но просчиталась с дозировкой, и у меня случился передоз. Свекровь пошла в комнату к дочке следить за тем, чтобы она не проснулась и не увидела меня в таком состоянии. А свекр вынес дверь в ванную и сделал мне искусственное дыхание. Откачал меня, подождал, пока я приду в себя, и выставил за дверь.
Ничем хорошим это не закончится
Я вернулась в квартиру к маме и отчиму. К тому моменту у меня закончились все деньги, и я стала выносить их вещи из квартиры. Продавала их задешево и на эти деньги покупала героин у проверенного барыги. Мама с отчимом скоро заметили, что у них пропадают вещи, и выгнали меня.
После этого я два месяца жила на улице — спала на выкинутом диване за домом друга. С утра ходила на автомойку на районе, просила налить мне воды. Умывалась ей там же в кустах. А днем попрошайничала на рынке и у продуктовых магазинов. На собранные деньги я покупала наркотики. О еде я не особо беспокоилась — меня подкармливал друг, за чьим домом я жила.
Но все равно выдавались такие дни, когда я за весь день съедала только одну булочку или банку консервов.
Этого друга вскоре посадили, и тогда мне на помощь пришли другие мои друзья-соупотребитили. Они поселили меня у себя в комнате, а в качестве арендной платы забирали какую-то часть наркотиков, которые я приобретала.
Эти ребята меня не обижали, но вообще мне не всегда везло с соупотребителями. Однажды, когда я еще жила на улице, моя соупотребительница позвала меня к себе домой отпраздновать день рождения ее молодого человека Леши, которого я тоже знала и с которым употребляла. Я рассудила, что на праздничном столе будет еда, и с радостью пришла. Но моей соупотребительницы там не оказалось: как выяснилось, накануне они сильно поругались с ее молодым человеком.
Когда я узнала об этом, я захотела уйти: мне было некомфортно сидеть за столом с малознакомыми людьми. Я попросила Лешу открыть дверь в его квартиру, где я оставила вещи (стол был накрыт в квартире у соседей, а свои вещи гости закинули в квартиру к Леше). Он открыл мне дверь и сразу же закрыл ее за нами, сказав, что не позволит мне уйти.
Я кинулась на балкон звать на помощь, но он перехватил меня, стал трепать мне волосы и бить по лицу. Мне удалось вырваться, и я спряталась от него в туалете, позвонила в полицию, сказала, что на меня нападают, и назвала адрес. Полицейский в трубке сказал: «Ждите, пришлем наряд». Но никто так и не пришел мне на помощь. Через несколько минут Леша сломал дверь в туалет и поволок меня в спальню. Я пыталась вырваться, но несколько раз сильно получила по голове и решила, что лучше не буду сопротивляться. Он все равно сделает то, что ему нужно, а так хотя бы не изобьет меня.
Нанюхать и отыметь Как совершают сексуализированное насилие с применением наркотиков и как с его последствиями справляются жертвы Криминал8 минут чтения
После изнасилования я, дабы задобрить Лешу, сказала ему, что он мне симпатичен и он мог бы спокойно обойтись знаками внимания — у нас и так бы все произошло. Затем попросила открыть дверь: сказала, что схожу куплю нам пива. Он мне поверил, открыл дверь, и я сбежала.
Жизнь на улице и долгие годы употребления отразились на моем здоровье и внешнем виде. Я сильно пополнела, у меня начались гормональные сбои, из-за которых пропали месячные. Я беспрестанно принимала «Тропикамид» (глазные капли, которые наркопотребители используют для того, чтобы расширить зрачки, которые сужаются при употреблении опиоидов. Они также усиливают действие опиоидов. — Прим. «Холода»), чтобы усилить действие наркотика. Из-за него у меня появилась аллергия на лице — маленькие прыщики, которые я расчесывала и расковыривала до крови, так что на лице были рытвины и дырки.
Также из-за постоянных уколов у меня начали гнить ноги.
Я колола героин в вены на ногах, и в какой-то момент не исколотых вен больше не осталось. Я стала вводить наркотик в маленькие вены, они лопались, и из-за этого ноги в некоторых местах стали загнивать. Несмотря на мой страшный вид свекровь все равно позволяла мне видеться с дочкой, когда я была трезвой. Я покупала ей какие-то подарочки, и мы все вместе гуляли. Наедине с дочкой свекровь нас не оставляла.
8 декабря 2013 года я с двумя своими соупотребителями отправилась за новой закладкой. Мы употребили наркотики прямо на месте, но полтора с лишним грамма героина решили оставить на потом. Этот остаток решили положить мне в карман: рассудили, что я как девушка в случае чего привлеку меньше внимания. Мы поехали обратно, но по дороге заблудились. Будучи в невменяемом состоянии, мы подумали, что отличной идеей будет спросить дорогу у стоящего неподалеку полицейского. Он указал нам в нужном направлении, а когда нам оставалось дойти до станции всего полкилометра, вместе с другими сотрудниками ППС (патрульно-постовой службы. — Прим. «Холода») перегородил нам дорогу.
Полицейские сказали нам, что подозревают, что мы находимся в состоянии наркотического опьянения, и отвезли нас в ближайший участок. Там нас с соупотребителями развели по разным помещениям, ко мне позвали сотрудницу полиции и женщин-понятых. Сотрудница предупредила, что произведет обыск. Но прежде чем она принялась за дело, я призналась ей в том, что у меня в кармане лежат наркотики, и сама их достала.
Полицейская спокойно заполнила все документы, изъяла у меня наркотики и отпустила меня, сказав, что мне позвонят и вызовут к следователю.
В этот раз я понимала, что ничем хорошим это не закончится и от реального срока мне не отвертеться. Но все равно до последнего надеялась на чудо. Я сьездила к своим соупотребителям, узнала, что их тоже отпустили после досмотра, и купила наркотики. Через четыре дня я поехала в квартиру к маме и отчиму. Наступили морозы, и я рассчитывала взять у мамы теплую одежду. Когда я там мылась в душе, за мной приехали сотрудники уголовно-исполнительной инспекции и отвезли в суд, который ранее осудил меня условно. Я плохо помню, что там происходило, потому что была «под кайфом» — вколола себе остаток дозы, когда сотрудники ждали, что я переоденусь.
Я устала быть лесбиянкой Я рассказала, что хотела бы завести отношения с мужчиной, но не могу. Меня обвинили в гомофобии Общество6 минут чтения
12 декабря 2013 года суд заменил мой условный срок на реальный за неисполнение обязанностей условно осужденной и меня отправили в СИЗО. Но это был еще не конец: мне заменили срок только по первому делу, а впереди было еще второе, о котором я и думать забыла, пока сидела в СИЗО. Я не видела смысла отпираться и снова согласилась на особый порядок. И 18 февраля 2014 года суд признал меня виновной в приобретении и хранении наркотиков в значительном размере. Наказание частично сложили со сроком по первому приговору и дали мне в итоге три года и шесть месяцев колонии общего режима.
Я помню фразу, которую озвучила судья при оглашении приговора: «Приговаривается к лишению свободы сроком на три года и шесть месяцев, взять под стражу в зале суда». Следующим делом мне защелкнули на руках наручники и увезли в тюрьму. Я осознала, что это конец: меня сажают в тюрьму и следом отправят в лагерь.
Продолжение истории Людмилы Семашко читайте через несколько дней.
Чтобы не пропускать главные материалы «Холода», подпишитесь на наши социальные сети!
«Холоду» нужна ваша помощь, чтобы работать дальше
Мы продолжаем работать, сопротивляясь запретам и репрессиям, чтобы сохранить независимую журналистику для России будущего. Как мы это делаем? Благодаря поддержке тысяч неравнодушных людей.
О чем мы мечтаем?
О простом и одновременно сложном — возможности работать дальше. Жизнь много раз поменяется до неузнаваемости, но мы, редакция «Холода», хотим оставаться рядом с вами, нашими читателями.
Поддержите «Холод» сегодня, чтобы мы продолжили делать то, что у нас получается лучше всего — быть независимым медиа. Спасибо!
Автор:Инга Ольшанская