«Смотреть на похороны мамы по видеосвязи — это ад»
Вера все делает одновременно: обнимает, ведет по коридору к номеру отеля, говорит, что свою репродуктивную миссию уже выполнила и больше никаких детей, потому что «надо браться за то, что ты потянешь», рассказывает про выпавший зуб четырехлетней дочки Ариши и зубную фею, у которой есть отдельный шкафчик на кухне для таких случаев, потому что как иначе в многодетной семье… На черногорский форум «СловоНово» Вера Полозкова прилетела по любви и презентовать свою новую книгу — самую личную, самую больную и ту, в которой больше всего ее мамы.
Алла Сергеевна Полозкова родилась 16 ноября 1946 года и умерла 23 февраля 2024-го. «Птичка», как часто называла ее дочь, улетела.
«Пыталась отговорить сильно страдать и горевать»
— Тебе снится мама?
— Да. Какой-то детский праздник, или мы готовим тайный день рождения, или нужно сделать Новый год — и появляется мама из ниоткуда, которая начинает хлопотать. Мы это делали тысячи раз в нашей жизни. Она появляется, начинает суетиться, метать на стол, собирать вилочки и тарелочки… Во сне я знаю, что она умерла. Хожу за ней. Потому что, когда это случилось, обнаружилось, что у меня очень много фотографий с ней в архивах, но почти нет видео: миллион видео с детьми, миллион видео с друзьями, миллион видео из путешествий, но буквально несколько штук — с мамой. Я во сне начинаю ее снимать, а она возмущается: «Что ты делаешь? Я тут салат рублю». А мне неловко сказать ей, что она умерла и у меня не осталось никаких видеозаписей. И я хочу, чтобы были какие-то съемки в телефоне, которые я буду пересматривать, когда опять проснусь и опять выяснится, что ее нет на свете.
— Я помню пост в инстаграме* про то, когда ты, сказав, что ни разу не хозяйка, пекла блины вслед за мамой.
— До ее смерти я не умела печь блины. Пришлось выучиться: меня обожгло ужасом оттого, что я никогда больше не попробую, как она их делала. И я научилась примерно так же, как пекла мама.
— Алла Сергеевна долго болела?
— Мама узнала, что у нее рак, когда моему старшему ребенку было месяцев одиннадцать. (Федор родился 29 декабря 2014 года. — Прим. «Гласной».) После его рождения мы с ней очень сильно поругались, не общались почти целый год. И вот она увидела Федулика второй раз в жизни после роддома. Мы сели поговорить. Она сказала, что у нее нашли рак (ей было почти семьдесят) и что она, наверное, не будет его лечить, потому что лечение очень токсично и старых людей убивает быстрее, чем рак. Говорили обо всем на свете — и с этого момента начали договариваться, как мы объединим усилия и что мы будем делать, чтобы ей помочь.
— Именно потому, что мама болела давно, ты успела привыкнуть к ее болезни?
— Она очень долго была в ремиссии. Справилась с самым первым шоком. Никогда не доводила ни до каких серьезных стадий: в тот момент у нее не было терминальной, а была первая-вторая. У мамы был рак молочной железы, она очень быстро сделала мастэктомию, прошла адекватную химио-, радио- и гормональную терапию. Лет пять-шесть была в абсолютном порядке.
Срецидивировало все через полгода после того, как мы уехали в 2022-м. И даже после этого она держалась и приезжала к нам. У нее было ощущение, что она справится: второй раз, но она уже знает, как себя вести.
Но после Нового года случился очень резкий рецидив в легкое, и она попала в больницу: в январе начала захлебываться, каждые сутки откачивали по литру жидкости из легких. У меня было ощущение, что на нее просто забили: ей 77 лет, она болеет раком, какое может быть отношение к таким людям в России?
Про маму было очень трудно понять, что это с ней когда-нибудь случится: она была человеком совершенно неубиваемого оптимизма. С ней столько всего происходило в жизни, она такое количество раз могла не выжить, она попадала в такие ситуации!
И всегда чудесным образом выкручивалась, не отчаивалась, находила способ не пасть духом. Было ощущение, что так произойдет и сейчас. Тем более что она мне много раз уже из больницы повторяла, что «мы справимся, мы обязательно увидимся, я к вам прилечу, все будет хорошо, у нас все получится…»
Когда мама умерла и я начала вешать сторис, мне написала ее лечащий врач и сказала, что ей нужно со мной поговорить. Честно говоря, я испытывала скепсис. Но она так искренне со мной общалась: сказала, что маму все любили, что за нее боролись, что она не была просто рядовым пациентом, что они перепробовали несколько химий за эти два месяца, и ни на одну эта быстрорастущая опухоль не отреагировала. То есть смерть была неизбежна.
— Мама наверняка заговаривала с тобой о своем уходе?
— У нас большая разница в возрасте. Мы много раз обсуждали разные варианты, как это будет, когда она уйдет: она понимала, что со мной это случится раньше, чем с моими ровесниками, и пыталась отговорить сильно страдать и горевать. Вообще была далека от культа траура. Но все равно представить, что ты на полтора года разлучишься с мамой, которая тебя воспитала (наша семья всегда состояла из двух человек), а потом она умрет, и ты не сможешь ее похоронить, не сможешь с ней попрощаться, не сможешь попасть в ее квартиру после того, как она уйдет, — это какое-то не очень человеческое переживание. Трудно было такое предвидеть. Это до сих пор кажется абсолютным абсурдом.
«Не могу поверить, что меня может не быть»
— Как дети восприняли смерть бабушки?
— У меня есть средний сын, ему сейчас шесть. Соответственно, когда он виделся с ней в последний раз, ему было четыре с небольшим. И они друг друга с бабушкой абсолютно обожали. Старший у нас гордость и краса, а мелкий — бешеный карась, в котором мама души не чаяла: бунтарский революционный дух его был ей очень родственен. И он ее совершенно диким образом любил и очень много раз с ней оставался. Был момент, когда мы все заболели ковидом. Он остался жить с бабушкой вместо трех дней на три недели, чтобы не заболеть вместе с нами. Савва это время помнит в невероятных подробностях: во что они играли, что она ему пела, в какой кружке заваривала какао, какие гренки с сыром жарила по утрам — помнит все.
Он любит играть в транспорт. И когда мама умерла, мы играли, как едем в поезде. Я говорю: «Давай будет “Полярный экспресс”, и мы едем на Северный полюс, там нас ждут подарки». — «Нет-нет, мы поедем в Москву». — «Сынок, зачем мы поедем в Москву?» — «Мы поедем в бабушкину квартиру». — «Но бабушка умерла, там нет никого». — «Я знаю. Я буду жить в ее комнате».
— Не было мысли перевезти маму к себе на Кипр?
— Я, конечно, хотела это сделать, мы это обсуждали. Просто я выбрала для жизни остров, где большие сложности с медициной. И сейчас это на себе сполна прочувствовала, когда очень сильно заболела. А у нее там был протокол, и он был для нее бесплатный. И она верила врачам, которые ее лечили. Конечно, мы хотели быть вместе. Если бы рецидива не случилось, она уже жила бы с нами.
Мы страшно друг по другу скучали, бесконечно разговаривали. Я вдруг поняла, что за эти полтора года говорила с мамой больше, чем за предыдущее десятилетие. Когда ты живешь в одном городе с человеком, ты к нему заходишь иногда чаю попить, обняться, привезти еды, подарочек подарить на праздник — это бытовая история. А когда между вами огромные расстояния и она уже болеет и не очень выходит из дома, а ты все время куда-то едешь…
Мы разговаривали по часу, по полтора, по два спокойно. Каждый мой концерт заканчивался тем, что я звонила маме и рассказывала, как он прошел. Я помню, как год назад, когда я была здесь, в Луштице, в первый раз, вышла на балкон, набрала маму и говорю: «Смотри, какая красота вокруг меня! Видимо, я не зря написала все, что написала. Вот за мои литературные труды теперь имею возможность пожить в таком месте». Мама говорит: «Нет, это потому, что у тебя трое детей и боженька считает, что ты должна отдыхать».
— Мама писала тебе: «Не могу поверить, что меня может не быть. Я ведь такая молодая душой». А ты веришь, что тебя может не быть?
— Я очень легко себе это представляю, для меня в этом нет большой трагедии. Мама все невероятно сделала: только после того, как она умерла, стало понятно, в какой сосредоточенности, полном отказе от самосожаления и какого-то ноющего чувства она находилась эти два месяца. Она совершенно методично, четко отдавала распоряжения — так, чтобы на меня не легла никакая тень заботы. У нее было несколько конвертов, куда она отложила деньги на свои похороны, поминки, было несколько списков людей, которых она зовет, — она распорядилась примерно всем. Подумала о наследстве — оказывается, она его собирала (я про это не знала). Придумала, как его передать, чтобы не ждать полгода и мне не возвращаться в Россию, как перевести в евро. Я один день переночевала с этим конвертом и на следующий поехала и отдала школе, где учатся мои дети, за год вперед, чтобы ни копейки не потратить мимо.
Мама была уверена, что в жизни нужно тратить деньги на две вещи: на знания и на впечатления. Больше ничего наших усилий не заслуживает. Я думаю, у нее был прицел, что она еще лет десять проживет на свете, будет копить — и эти деньги пойдут на учебу в университете. Но вышло так, как вышло. Мама оплатила внукам первый год, когда они все пошли учиться в школу, включая самую младшую, которая сейчас в подготовишке.
— Это у тебя от мамы страсть к новым впечатлениям?
— Да. Как-то так получилось, что в 38 лет у меня нет ни своего дома, ни машины, никакого особенно имущества. Но зато я проехала полмира, много чего видела и много где жила. Мы с мамой про это шутили. Когда мне было 20 лет, основная ее претензия ко мне была — что мне интересно только тусоваться. Она говорила: «Боже, неужели все, что тебя интересует, — это только тусоваться?» А это двухтысячные, факультет журналистики, мы все молоды, хороши собой. Наш жизненный процесс — от пересдачи экзаменов через пьянки к каким-то совместным путешествиям. Мы домой практически не возвращались, только для того, чтобы переодеться, постираться и поехать дальше.
И когда я уехала, звонила ей и говорила: «Мам, вот знаешь, ты меня ругала, зато теперь, через 18 лет после описываемых событий, так глубоко тебя возмущавших, у меня есть друзья в каждом городе и в каждой стране, куда я приезжаю. Вот эти все люди, с которыми я тусовалась, все эти беспутные мои дружочки, все эти однокурсники, коллеги теперь в Берлине, в Риге, в Ванкувере, в Лиссабоне меня встречают». Видимо, не так плохо я 10 лет в своей юности потусовалась.
«Самый ледяной ужас — когда ближайшие люди продают тебя»
— Ты рассказывала о том, что мама прошла через огромное количество экстремальных событий. Например, как она попала в сильную волну, и на твоих глазах ее уносило от берега.
— Да, однажды она чуть не утонула в море. Я как человек, теперь в одиночку воспитывающий детей, понимаю, как много всего она делала для того, чтобы до меня не доходила вся тяжесть положения. На секунду себе представить: 40-летний человек растит маленького ребенка в коммуналке на Малой Бронной, где нам принадлежат две комнаты из огромной квартиры. А в другой ее части живет женщина-мент с двумя детьми, помню их очень хорошо. Ничего нет. Помню, мы возвращаемся откуда-то из Крыма или из палаточного городка на Клязьме, где сидели две недели. Мама открывает запасы макарон, круп — и видит, что мыши проели дырки в упаковках. И плачет. Она хоть в чем-то была уверена, надеялась, хоть за чем-то не нужно будет охотиться в очередях. А тут и это все пропало, и нужно заново раздобывать.
Прекрасно помню 91-й год, когда мама говорила, что я не могу пойти гулять, потому что танки ездят по улицам. Мне пять лет, я стою на лестнице, и мама круглыми глазами на меня смотрит: «Переворот в стране, ты понимаешь? Переворот!» Это Малая Бронная улица, и она меня сажает поближе к батарее, потому что могут начать стрелять, и если будут стрелять по окнам, то лучше быть с этой стороны, чтобы осколки летели внутрь комнаты. Она мне это объясняет словами. Я не понимала серьезности положения.
— А мама откуда такое знала?
— Трудно сказать. У нее была огромная походная юность, она ходила в походы пятибалльной сложности, в какие-нибудь Саяны, где была единственной девочкой среди большой команды чуваков. Сплавлялась по горным рекам, охотилась на дикую птицу, чтобы сварить из нее похлебку, — чего только с ней не было. Она же была еще заядлая горнолыжница с 55-летним стажем. Женщина, которая в 75 лет со своими подружками могла поехать во Французские Альпы кататься, на самые «черные», отвесные трассы. И люди в ужасе наблюдали за тем, как три стрелы мчатся вниз, практически под откос, а потом они снимают маски — и становится понятно, что это русские 70-летние бабушки. Она была удивительной совершенно, бесстрашной полностью.
— У тебя нет страха, что ты одна не потянешь троих детей?
— Это выбор без выбора. Я думаю, что маму в девяностые, когда она работала на трех работах, тоже посещали мысли, что она не выдержит этого. Когда мне было 20 лет, мы зашли с ней в «Рамстор» на Соколе (мы уже переехали), и она сказала: «Надо же, я боялась, что до этого дня не доживу». — «Мам, стоп! Ты родила ребенка и думала, что не доживешь до его 20-летия?» — «Да, потому что времена были очень лютые. И со здоровьем не было идеально. И все что угодно могло случиться. Я очень благодарна, что увидела тебя взрослой».
Она вообще была очень благодарным человеком, несмотря на невероятную жесть, которую видела и переживала в жизни.
Такое количество людей, которые ее предали, причем предали в очень уязвимый и болезненный момент, представить сложно, даже я была этому свидетельницей. То, как с ней могли вести себя ближайшие подруги. Как очень юную, совершенно беззащитную, ее предал собственный отец со старшим братом. Как любимые мужчины, которые должны были за нее впрячься, оставляли в больнице. Самый ледяной ужас — это когда ближайшие люди продают тебя за деньги, преференции, лишние метры жилплощади. Вот такое с ней происходило.
Она не была идеальным родителем, мягко скажем. Никогда не была идеальной мамой. Люди такого склада не бывают тихими домашними феями, в доме не пахнет клубничными пирогами. Она тяжело вкалывала, она была выгоревшим взрослым человеком в девяностые — не было у меня безоблачного детства. Но ее природный талант — запоминать только самое светлое, быть благодарной за самое малое… «Перечислять, что отнято, смеясь — ты научила. Это больше дара» — есть такая строчка у меня про маму. Рассказывать как веселую байку даже то, что катастрофически закончилось, — это, конечно, что-то невероятное. Подарок мне на будущее.
Я совсем не такой сильный человек. У меня есть тенденция впадать в тяжелые депрессивные, суицидальные состояния. Когда в первый раз это со мной случилось, лет в двенадцать, я начала писать прощальные предсмертные записки. Ее это повергло в абсолютный шок. Мы не совпадали мировоззренчески. Она, какая бы лютая жесть ни была, никогда не думала о том, чтобы прекратить эту жизнь. Здесь проходил водораздел между нами. Я была человеком, которого всегда надо было за ногу снимать с окна до подросткового возраста.
— И сейчас?
— Нет, сейчас уже нет, куда я с подводной лодки денусь.
«Дети от тех, от кого они есть»
— Не уверена, что нужны идеальные мамы — ни нашим детям, ни нам самим.
— У меня было очень много претензий к ней, и в какой-то момент это нас развело, наверное, лет на пятнадцать. После того как я выросла и попала совсем в другую среду — людей, которых растили родители не в нужде, людей, у которых были большие семьи, а не семьи, состоявшие из двух человек, где один все время выживает, людей, которые выросли более-менее в холе и неге, у которых были поместья, куда можно было приехать на лето к бабушке и дедушке, — я задумалась.
Помню, у меня были невероятные претензии к маме, которая себя очень осознанно противопоставила всей остальной семье. Которая выбрала совершенно другой способ существования. Очень резко и, может быть, бескомпромиссно уходила из отношений, которые ее не устраивали, — например, с моим отцом. Мне казалось, мама лишила меня любого гнезда, которое у меня могло быть, она со всеми перессорилась еще до моего рождения и выбрала такое существование — все на ветру и на экзистенциальном холоде, независимое. Хотя могла со всеми договориться, чтобы меня холили и лелеяли. Потому что меня никто не холил и не лелеял, никто не носил на плечах: когда я видела детей, которых носят на плечах, меня захлестывала волна детской обиды и зависти. У моей мамы была больная спина, меня не носили на руках лет с двух. И когда я сейчас смотрю на своих детей, которых все носят на руках, сажают на плечи, я очень радуюсь.
Когда человек растит тебя один, бесконечно вывозя все, что должны вывозить как минимум несколько взрослых, очень многого недополучаешь. И 15-летний ты, и 17-летний, конечно, не видишь за этим ничего, кроме проступка одного человека. А когда с тобой потом случается большая жизнь… Сейчас ничего, кроме невероятного респекта и признательности, я не испытываю. Такие женщины, как моя мама, превращаются в соляные столпы в старости.
— Ты недавно так же резко, как мама, прервала отношения. Не боишься превратиться в соляной столп? Привыкла к одиночеству?
— Да, у меня нет с этим проблем. И кстати, у мамы тоже не было никаких проблем. Знаю женщин, которые страдают оттого, что они не в отношениях, в любом своем возрасте. И чувствуют себя неполноценными от этого. С мамой такого не случалось. Представить себе, что она кого-то терпела бы просто ради того, чтобы числиться женой, или из ужаса остаться одной, — это не про маму.
Мне хотелось бы, конечно, поменьше совершить ошибок в юности и, может быть, выбрать в соавторы своих детей каких-то вменяемых людей. Но тут уже ничего не изменишь. Дети от тех, от кого они есть, и, к сожалению, эти люди со мной разделить радости родительства в полной мере отказались. Поэтому я ращу детей одна.
— Это каждый раз было решение пап, а не твое?
— Нет, конечно, я участвовала в этом. Просто некоторые позволяли себе такое отношение и вели себя так, что становилось очевидно: абсолютно никаким образом участвовать в жизни моей семьи они не будут. Просто потому, что то, что они делают, — запредельно. Эти отношения в итоге встанут мне эмоционально гораздо дороже, чем любая попытка помочь. Что касается Аришиных родственников так называемых — там просто тяжелое ментальное расстройство. Такое, что с ним невозможно иметь дело, потому что они его отрицают. Неспособны не то что попросить прощения, а даже увидеть со стороны то, что они делают с собой и друг с другом.
Я искренне попыталась наладить контакты. У меня не было отца, мне очень хотелось, чтобы мои дети сохранили хоть формальные воспоминания о папах, чтобы у них были хотя бы воскресные отцы. Отчасти это получилось. Есть мой бывший муж, отец моих сыновей, который любит их и присутствует в их жизни. И слава богу, поехал с нами в эмиграцию. Саша музыкант, а музыканты живут кластерами, сообществами там, где они играют и репетируют. Он не хотел навсегда уезжать из России, был очень привязан к своей Москве, к своему Питеру. Он помогал нам обжиться, и в момент, когда засобирался обратно, объявили мобилизацию.
— Александр сейчас в Белграде, там же, где и лидер его группы «Сансара» Саша Гагарин?
— Нет, он живет на острове, снимает квартиру, как и мы. Когда я уезжаю, заступает на вахту с детьми, которых он собирает в школу и встречает из школы. Да, они поддерживают отношения с Сашей Гагариным, и Саня ездил с ними репетировать. Но сейчас на Кипре он больше занят фотографией. Есть какой-то проект, который он репетирует, я, честно говоря, в это не очень погружаюсь, но картинками он занимается больше, чем музыкой. Это просто легче и можно хоть что-то заработать.
«Мы не нужны абсолютно никому. Ни-ко-му»
— Мне казалось, ты очень болезненно переживаешь последний разрыв. А сейчас я вижу тебя улыбающейся. И кстати, ты всех обнимаешь.
— Тут, на форуме, специальная ситуация: просто очень любимые люди собрались. Которых я редко вижу, которым я очень радуюсь, с которыми в такой концентрации, в такой ситуации расслабленной мы вообще почти не встречаемся. Если мы где-то видимся, то я их зову на концерты — и мы видимся 20 минут. А тут можно к ним припасть, и это огромное счастье: Лена Фанайлова, Саша Гаврилов, Виктор Шендерович**, Вася Зоркий, Андрей Орлов — это все люди из моей юности, люди, которых я когда-то читала чуть ли не в ЖЖ. С Гавриловым мы знакомы 20 лет. И потом, когда у него появилось издательство и у меня в нем вышла книжка, он написал: «Ну, через 20 лет дружбы наконец-то у меня от тебя книжка».
— И тем не менее ты — птица феникс? Быстро приходишь в себя после ударов судьбы?
— Это все выглядит так просто потому, что никого не интересует. После того как мама умерла, некому пожаловаться. Сейчас на Кипре я 20 дней лежала и ездила на капельницы. Технически там есть люди, с которыми мы можем сходить на концерт, поужинать вместе по какому-то классному поводу. Но когда я лежала с температурой 39,7ºС, единственный человек, которого интересовало, жива я или нет, и который заходил в абсолютно пустую квартиру сварить компот, — это была няня детей, которая даже по-русски не говорит и не представляет, чем я занимаюсь. Да, она смотрит сторис, понимает, что у меня есть какая-то публичная деятельность. Но она из Грузии. И она заходила, чтобы сварить мне компот из ягод. Это был единственный человек, которому было не все равно, сдохла я или нет. Больше — никто.
— ჩვენი ქართველი გოგოა, «наша грузинская девочка» — я чуть-чуть говорю по-грузински.
— Да? Вот и моя дочь немножко говорит по-грузински. Няня Луна нежнейшая просто. Она два года с нами прожила, наблюдала весь наш смешной кочевой быт. Ей было важно, чтобы я не умерла от голода. Все остальные появляются, когда у тебя все хорошо, когда у тебя праздник, концерт.
Вообще, людей ты интересуешь, когда ты на коне: вышла книжка, ты большой молодец. И это очень интересный урок этого года: вся эта жизнь — блеск и нищета куртизанок. Ты существуешь. На одной неделе ты выходишь на сцену — и 500 человек тебе аплодируют раньше, чем ты сказала хоть одно слово. И на этой же неделе ты единственный человек, который волочет семь килограммов овощей с температурой 39ºС, забирая детей с остановки. Потому что больше нет никого, кто это сделает. И вот это все одновременно — реальность, в которой ты живешь.
— Строго говоря, если бы мама была жива, она бы все равно не помогла тебе волочь эти семь килограммов.
— Нет, она помогла бы: ей было не все равно. Дело же не в том, кто тебе физически помогает. Дело в том, кому не все равно. Сейчас нужно с полной трезвостью, без драматизации относиться к действительности. Мы живем в политической эмиграции, мы не нужны абсолютно никому. Ни-ко-му. Все эти люди, которым нравится, что ты медийный человек, с которым можно прийти вместе на спектакль, которые заходят к тебе в гости, когда у твоих детей дни рождения, или зовут вас в гости, — это все очень хорошо. Но это не те, кто реально будет о тебе беспокоиться, если с тобой что-то случится. Они очень горько покачают головой, если ты умрешь. Но, даже живя в соседнем доме, не придут. Это другой способ общения. И понимание этого очень трезвит.
— Наверное, тех, кому не все равно, в принципе найти сложно, а тебе особенно. Потому что люди еще проходят через испытания твоей славой.
— Есть прекрасные друзья, которых я знаю десятилетиями, просто мы все живем на разных концах континента. Им не все равно, нет, но где они будут, когда с тобой реально что-то случится?
— Тогда просто сил тебе.
— Не-не, у меня все хорошо, я справлюсь. Это я точно сделаю, смогу.
«Чужих людей для мамы в мире не было»
— Расскажи про Lost and found.
— Это, наверное, самая личная моя книжка. Я вообще заметила, что катастрофа, которая с нами всеми стряслась одновременно, очень сильно освободила от церемоний и предисловий. Все резко стали ближе друг к другу, кто по одну сторону. Долго не приглядываются, чтобы позвать в гости, нет вот этих расшаркиваний бесконечных. Если видят, что свой, сразу же начинают дружить. Вот эта книжка — самая лиричная из всех моих книг, она не держит дистанцию в читателях совершенно никакую. Это не просто мой важный сборник стихов — это абсолютный дневник военного времени. С кусками сторис, со старыми подзамками из фейсбука*, на которых Саша Гаврилов настоял, потому что они правильно оттеняют то, что потом написано. И это книга памяти матери. Там есть большой кусок прощания с ней, есть несколько фотографий ее, моих любимых, там есть много смешных историй про нее, которые я вспоминала, когда она ушла. И Саша настоял на том, чтобы их процитировать. Например, как мы собирали одеяло бомжу, которого мама нашла спящим в парке.
— И она его перекрестила.
— Да. Она его укрыла и перекрестила, в этом была вся моя мама. Чужих людей для нее в мире не было, посторонних не было. Все, кто попадался ей на глаза, — все были частью ее. Она не умела смотреть сквозь. Говорят, в Москве убирают таджики и узбеки, но все, кто живет в городе, все смотрят сквозь них. Никогда у нее не было такого. Все люди, населявшие двор, все люди, попадавшиеся ей навстречу, все люди, работавшие в больницах, где она была, — все составляли предмет ее горячего интереса и неравнодушия. Если с ним, с каждым, что-то было не так, это ее касалось. Мне кажется, я это в небольшой мере, но наследую. Для меня это огромная честь.
— Ты не устала от бешеного гастрольного ритма?
— Бешеный гастрольный ритм спасает меня от чернейшей, страшной, неоперабельной депрессии, в которой я лежала бы, если б сидела дома.
— Ты на всех своих концертах с красной помадой. Что она для тебя? Забрало?
— Я на всех своих концертах в тяжелом сценическом мейкапе и при платье, потому что в каком-то смысле это мой способ перейти из одного агрегатного состояния в другое. Из очень взмыленного многодетного родителя в эмиграции перейти в ситуацию, где ты все-таки хозяин положения. Я очень люблю свои сценические платья, очень люблю свои укладки, очень люблю своих девочек-гримеров и очень люблю сам этот ритуал грима перед выходом на сцену, потому что это полтора часа, когда ты можешь собраться с мыслями. Далеко не всегда ты выходишь на сцену в состоянии, пригодном для этого. Далеко не всегда летишь на гастроли здоровым и полным сил и объятым горячим желанием выступать. Чаще всего добираешься, перееханный грузовиком всего, что с тобой происходит. А сейчас я летела с температурой 40ºС.
Я очень много болею в этом году. Видимо, иммунитета не осталось никакого. Ну мы подумаем об этом завтра.
— Ты скучаешь по России?
— Я сегодня смотрела кино про город Екатеринбург — это хорошее лекарство от тоски по родине, «давно разоблаченной мороке», как ее Цветаева называла. Но вообще, конечно, если бы у меня был плащ-невидимка… Есть несколько очень важных дел, которые мне надо бы сделать в Москве и Питере спустя три года отъезда, который мне тогда казался отъездом на два или три месяца. Я точно была уверена, что вернусь. По крайней мере вернусь доделать все дела, которые у меня там висят. После маминой смерти их очень много, этих дел. И конечно, совершенно невероятно, что я не могу сделать даже самого простого. Например, навестить свою оставшуюся семью, не могу съездить к дяде, не могу приехать с цветами на мамину могилу. У меня есть там чем заняться. Но думаю, что этого не случится в ближайшие 10 лет все равно. Я вообще фаталист: не будет — значит, не будет.
«В своей системе координат мама ушла идеально»
— Тяжелый вопрос, но все-таки: это больно — не иметь возможности присутствовать на похоронах мамы?
— Это просто какой-то кошмар. Я, конечно, участвовала в этом, насколько могла. Моя подруга успела придумать песню на прощальный текст, который я написала маме. И крестная поставила эту песню в февральском снегу на кладбище, где маму зарывали.
«сейчас она уснет и сядет в поезд в рай
он едет на чегет, он едет на домбай,
он едет в коктебель в конце семидесятых»
Но все равно по видеосвязи на это смотреть и по видеосвязи выходить к своим родственникам на поминки твоей матери — это ад. Мы говорили с ней об этом, когда она лежала в больнице: «Не вздумай приезжать! Даже не допускай мысли!» — «Послушай, ну вот есть какие-то люди. Что они будут думать?» — «Мы что, будем с тобой доказывать кому-то, в каких мы отношениях?»
Мама была человеком невероятной собранности и невероятной иронии. За шесть дней до ее смерти — она лежит в хосписе уже — мне приходит сообщение в директ.
«Здравствуйте, Вера! У меня странный вопрос. Не вашей ли маме я имел честь только что проиграть шахматную партию в центре паллиативной помощи?» — «А как вы сделали вывод, что это моя мама?» — «Ну как, очень просто: царские манеры, очень острый язык, ярко-розовый маникюр». Я говорю: «О, это моя мама!»
Мама уже не дышит без кислорода в этот момент, она плоха объективно, ее легкое заливает жидкостью. Она выглядит ужасно, страдает из-за этого, потому что она была царица и надо всегда быть на высоте. Я звоню ей и говорю: «Бабушка, я уже думала, ты там договариваешься с архангелами. А ты ломаешь молодой медперсонал в шахматы?» И она так: «Ха, этот просто играть не умеет! Вот тут я ломала профессора 86-летнего четыре часа. Я уже задыхаюсь, понимаю, что сейчас просто от гипоксии умру. Но не могу уйти в палату, не закончив партию. И я его сломала».
— Как ты думаешь, мы, когда умрем, сядем в поезд? Есть там что-нибудь, за этой чертой?
— Я рада, что она успела прочитать это стихотворение. Когда у тебя лежит родитель в хосписе и долго не отвечает — часов десять, например, не отвечает на эсэмэски, — ты каждую минуту готов узнать, что все закончилось. Она сутки молчала. Я уже уревелась слезами, написала этот текст, уже знаю, что завтра мне тетя Таня наберет, моя крестная, когда доедет до больницы. И вдруг мама выходит на связь, очень бодрая: ей откачали жидкость, дали какое-то лекарство, ее привели в порядок, она звучит, будто ничего не происходит.
Я говорю: «Бабуль, да ты что, так сердце встанет! Я уже успела тебе тут написать». — «Ну-ка, ну-ка, присылай, что ты там успела написать». Я отправила это стихотворение. Она поплакала, перезвонила, сказала: «Как ты всех помнишь-то? Удивительно, ты их видела последний раз, когда была подростком». «Всех» — это я ее друзей перечисляю, мертвых. Я говорю: «Ну я не буду публиковать». — «Да уж, пожалуйста, не надо публиковать, а то я выкарабкаюсь, может неудобно получиться перед людьми».
— Но вопрос в другом: что ты сама думаешь о смерти?
— Я не думаю, что мы где-то увидимся и поговорим. Что существуют такие обстоятельства, при которых сознание, присущее этому телу, не распадается, а остается в каком-то тонком плане нетронутым существовать, — это очень трудно мне представить. Скорее всего, это нереализуемо и невозможно. В таком сочетании факторов мы случаемся один раз. Дальше распадаемся и попадаем сразу во все слои. Наше тело рассыпается на клетки и попадает в воду, в землю, в воздух. То же самое случается с сознанием, которое возвращается во что-то первозданное, в некий первозданный океан. И — говорит часть моих религиозных убеждений — пересобирается немножко в другое и довольно быстро обретает следующее воплощение. То есть так, чтобы мы встретились с мамой и сели поговорили, — не очень я себе это представляю. От этого еще больнее, что нет такого места, где мы с ней увидимся.
С другой стороны, она родила меня в 39 лет. Ушла за неделю до того, как мне стало 38. Мы прожили с ней огромную половину жизни вместе, ее вторую, мою первую. Начиная от очень сложной беременности, которая в каждый момент могла закончиться совсем невесело, до очень тяжелых родов, до девяностых, до всех ее проблем со здоровьем. Мы рисковали друг друга потерять столько раз! Это огромное везение, что произошло так, а не по-другому. И на самом деле, немножко зная мою маму, зная ее невероятно острый язык и ужас перед тем, как уходят годами люди, становящиеся обузой своим родственникам, без сознания, без понимания, кто они и где, в глубокой деменции, без речи, — вот этого она боялась настолько больше, чем умереть… В своей системе координат она ушла идеально. Без меня, но в сознании: я с ней разговаривала в день, когда она умерла. Она сказала, что ей очень плохо, что она умирает, она все понимала.
Мои концерты, то, чем я вообще выбрала в жизни заниматься, в огромном смысле было обусловлено ее горячим участием и неравнодушием. И гордостью.
Сейчас в Тель-Авиве мы виделись с очень старыми друзьями, которые помнят меня еще в университете. Они сказали: «Как же она тобой гордилась! Как она ходила на все концерты, какими глазами она на тебя смотрела!» И так с огромным количеством вещей, которые было приятно делать в ее честь. Сейчас я часто спрашиваю себя: «Тебе реально все это нужно?»
Твои близкие, они же были сильно задолго до тебя. И они служат какой-то гарантией в этом мире: между тобой и вселенной, абсолютно безликой и бессердечной, есть очень зримая подушка безопасности.
И вот мамы нет. И первые несколько месяцев ты плаваешь, абсолютно оторвавшись от корабля, в открытом космосе. Не очень понимая, что из всего, что у тебя есть и что тебе надо делать, имеет смысл без того, чтобы рассказать ей об этом.
И все эти месяцы моих чернейших, просто бесконечных, невозможных, невыплакиваемых слез — это слезы только обо мне.
Мама похоронена там, где всегда хотела, со своей мамой. Ее проводили в последний путь ближайшие люди. Она ни секунды не была мне обузой и никому из своих родственников. Она собралась и отдала все указания. Она прекрасно понимала в каждую секунду все, что с ней происходит. Бабушка была всегда у руля своей судьбы. И я думаю, если бы ей заранее сказали, что так все закончится, ее бы это устроило.