Бультерьер не станет лабрадором

Детский омбудсмен сказала президенту очень правильные слова — о сбережении семей. И 10 лет назад кабмин выпустил очень правильное постановление — ровно о том же. Как это влияет на реальную жизнь?

Правительство, несмотря ни на что, по-прежнему европеец. Во всяком случае, в вопросах, касающихся детей. Подумал об этом, читая недавний разговор главного детского омбудсмена России Марии Львовой-Беловой с президентом.

То, о чем долго твердили миру многочисленные ученые, общественники, психологи, включая Людмилу Петрановскую (по доносу активиста ее недавно проверяли на дискредитацию ВС РФ), — теперь произносит главная ответственная за детское благополучие.

О том, что огромное количество детей в России могло бы не попасть в детдома, если бы соответствующие чиновники хотели и умели помогать семьям. Что в госструктурах, вершащих детские судьбы, преобладает карательный подход («разберусь как следует и накажу кого попало»). Что там преобладает разрушающий семьи и пополняющий детдома полицейско-бюрократический формализм, вместо которого главный детский омбудсмен предлагает внедрять сберегающий семьи просвещенный межведомственный гуманизм. И утверждает при этом, что в материальном отношении менять ничего и не нужно — необходимая кадровая база есть, надо только изменить приоритеты.

С улыбкой вспоминаю моих коллег, все последние годы вымарывавших из своих методичек и раздаточных материалов заграничное слово «PRIDE» — название международной программы подготовки приемных родителей, которая тоже направлена на сохранение кровных семей.

Идея, без всякой иронии, очень правильная.

Не раз убеждался, что семье можно помочь, если она сама этого хочет. И если есть люди, желающие и умеющие грамотно помогать.

Но оптимизма я не питаю и существенных изменений не жду — не тех, которые на бумаге и «для барина», а настоящих, в головах и делах. Пессимизм свой проиллюстрирую реальной ситуацией.

Две бумаги

Передо мной два документа. Читая один, можно подумать, что речь о морлоках — в терминологии писателя Герберта Уэллса — дремучих злобных тварях из нижнего мира, а второй — об элоях — эльфовидных благостных существах из мира верхнего. Но это — официальные характеристики одной и той же семьи Валентины и Владимира Колесниковых, выданные одним учреждением — филиалом Краевого центра семьи и детей в селе Вознесенка Березовского района Красноярского края.

• Первый, от 25 октября 2024 года и никем не подписанный, сообщает про родителей: «В общении со специалистом ведут себя крайне нагло, вызывающе, только на повышенных тонах с полным пренебрежением». Эта анонимка на бланке с печатью учреждения, содержащая ничем не подкрепленные утверждения и всячески дискредитирующая семью, была принята прокуратурой Березовского района и легла в основу уголовного дела.

• Во втором документе, выданном 30 мая 2025 года уже за подписью замдиректора учреждения Е.И. Трофимовой, оба родителя характеризуются только положительно, как заботящиеся о своих детях, их здоровье и развитии, «регулярно (каждый день) навещавшие детей в учреждении». «При встречах с мамой и папой у несовершеннолетних были только положительные эмоции, дети с желанием шли к родителям, чувства тревоги или страха не наблюдалось. Родители со своей стороны проявляли заботу и переживание за сложившуюся ситуацию в семье». Куда девались наглость, повышенные тона и полное пренебрежение, документ умалчивает.

Предыстория

«Новая» уже рассказывала историю Колесниковых. В 2022 году большая семья с кровными и приемными детьми переехала из Красноярска в село Вознесенка Березовского района. В 2024-м 12-летнюю Иру, обучавшуюся прежде в семье, отдали в школу № 3 в Березовке. В сентябре ее побили девочки из ее и параллельного классов. Валентина обратилась к соцпедагогу школы Анастасии Бекетовой, та попросила ее не заявлять в полицию и провела встречу с родителями девочек. Спустя месяц та же соцпедагог увидела на лбу Иры гематому — и написала заявление в ПДН (подразделение по делам несовершеннолетних). Вскоре к Колесниковым, когда родителей не было дома (Владимир был на работе, Валентина ездила с ребенком-инвалидом на занятия), нагрянули сотрудница ПДН и та самая школьная соцпедагог Бекетова. Ира, старшая из находившихся дома, не хотела их впускать, но одна из дам просунула в дверной проем сапогастую ногу, что предрешило исход борьбы и позволило дамам проникнуть в помещение. Они осмотрели дом (для протокола) и позвонили Валентине — сообщить, что детей забирают.

Так дети оказались в Краевом центре семьи и детей в Красноярске, а потом в его филиале в Вознесенке.

Потом 2,5 месяца, пока дети были в приюте (у мальчика-инвалида после этого возникли серьезные неврологические и психологические проблемы, которых не было ранее), все структуры бездействовали, и Валентина написала в администрацию президента. Тут начался переполох — 20 декабря всех детей вернули, а через семь дней вдруг забрали старшую девочку, Иру, — по бумаге следователя СК П. Гармановой, т.к. на Владимира заведено уголовное дело об истязании. Почему от «истязателя» не забрали и двух младших детей, непонятно. В феврале текущего года Иру вернули в семью, а в апреле, когда следователь Гарманова снова поставила вопрос об изъятии детей, Владимир добровольно поехал в СК и с тех пор находится в СИЗО. 19 мая в Березовском суде состоялось первое заседание, на 23 июня назначено следующее. Судьба семьи Колесниковых, ее будущее теперь в руках судьи Евгении Лапуновой. Опыт последних лет показывает, что на решение апелляционной и кассационной инстанций надеяться нет смысла.

Почему две посторонние гражданки проникли в дом без согласия детей и их родителей, почему детей изымали без суда и законных представителей, почему затягивались сроки рассмотрения Березовской ПДН заявления соцпедагога Бекетовой, почему детей несколько месяцев мурыжили, переводя из приюта в приют, а потом возвращали в семью и изымали снова, вредя их развитию и здоровью и, по сути, разрушая те самые семейные связи, о которых так печется омбудсмен Львова-Белова, вместо того чтобы сразу «закрыть» Владимира (к чему он был готов), — эти вопросы пока остаются без ответа. Впереди суд — может быть, что-то прояснится.

Повод для пессимизма

Еще раз: я полностью солидарен с детским омбудсменом. Перемены в «сиротской» системе давно назрели, они необходимы. Предлагаемые меры — «семьесберегающий» подход — очень разумны: образно выражаясь, государство должно «кормить, а не стрелять», то есть помогать людям воспитывать детей, а не заниматься репрессиями. О том же, кстати, и Постановление правительства 481, вступившее в силу 10 лет назад, в сентябре 2015 года: согласно ему, детские дома становятся центрами устройства детей в семьи и сопровождения их в период адаптации и дальше, по мере необходимости.

Я в теме с 2008 года: был опекуном, регулярно бываю в детских домах и отделах опеки и уверенно могу сказать —

кто хотел работать на помощь семьям, тот работал и работает, а кто хотел упиваться властью и заниматься полицейщиной, тот продолжает, и помешать таким очень непросто.

Отчасти тут помог бы, думаю, регулярный независимый мониторинг. Когда работу, скажем, сотрудников и руководителей отделов опеки оценивали бы обращающиеся к ним приемные родители. Как в такси или Сбербанке: получил услугу — и ставишь оценку, которая потом влияет на то, останется ли сотрудник на своем месте. Этим мониторингом могли бы заниматься профессиональные и авторитетные НКО. Вообще, качественной обратной связью по определению должна быть пронизана вся социальная сфера — иначе ее деградация неизбежна. Но обратной связи нет и не предвидится.

Поэтому ждать, что бультерьер станет лабрадором, я бы не стал. Огромная непрозрачная система со своими карательными установками и традициями, нередко с явно полицейским уклоном, как видим, в случае чего всегда может привлечь для сокрытия своих огрехов Следственный комитет, и тогда пиши пропало, потому что обратной связи оттуда почти не бывает, особенно когда разному начальству что-то очень требуется.

Именно так из самого больного и слабого выпускника минусинского детдома Вити Шестакова сделали серийного киллера, якобы в свои 17 лет мастерски расстрелявшего незнакомого ему депутата-журналиста (уже пять лет он за решеткой, впереди еще девять — его стремительное превращение произошло сразу же после визита вдовы убитого к главе Следкома Бастрыкину; у Вити с детства опухоль на голове, эпилептические приступы, которые в заключении только участились — сейчас он в Красноярской туберкулезной больнице и подозрительно долго не отвечает на мои письма).

А из 18-летней сироты Даши Угрюмовой, конфликтовавшей с опекуншей за свои накопления, в городе Канске аналогичным образом сделали невменяемую, и последующие пять лет она провела в разных психбольницах на принудительном лечении — как раз столько, сколько имела право подать апелляцию; за это время опекунша перебралась в другой регион и теперь учит там людей вести бизнес.

Вспомним также, как слаженно работали опека и ПДН Советского района Красноярска, помещая подростков в приют за непосещение школы (учиться от этого никто из известных мне лучше не стал). И как общалась с 12-летним Матвеем инспектор ПДН Шалыгина, называя его чмом и в нецензурных выражениях рассказывая о своем к нему неуважении (кстати, народ на форумах ее поддержал: так, мол, с такими и надо; в результате Матвея решили отправить жить за границу).

И вот вам история семьи Колесниковых — свежая и очень показательная. Березовский район, печально известный смертью в 2018 году первоклассника Артема, учившегося в той же школе номер 3, что и дети Колесниковых, за которую, насколько нам известно, никто не ответил, а также своим прокурором-беспредельщиком, теперь прославился новой историей, по которой можно судить, насколько государство заинтересовано в том, чтобы сохранять семьи.

Впрочем, Валентина Колесникова говорит, что краевые чиновники и команда Львовой-Беловой обнадежили ее, что, если детей снова начнут забирать, они обязательно вмешаются и сделать этого не позволят.