Венеция-2025. Док Александра Роднянского «Записки настоящего преступника» — о нем самом как свидетеле бесконечных войн

В фильме есть уникальные съемки обмена военнопленными

На Венецианском кинофестивале вне конкурса показали документальный фильм Александра Роднянского «Записки настоящего преступника». До того как стать титулованным кинопродюсером, Роднянский занимался документальным кино — и сейчас, после тридцатилетнего перерыва, он вернулся к режиссерской роли. Фильм снят в соавторстве с украинским журналистом и режиссером Андреем Алферовым, во многом благодаря ему в картине появились уникальные съемки с войны России и Украины. Кинокритик Антон Долин рассказывает об этой работе.

«Записки настоящего преступника» обладают всеми свойствами дебюта. Это личный документ, неровности и шероховатости которого искупаются искренностью.

Нюанс в том, что это вовсе не дебют, а фильм Александра Роднянского — не новичка. Он — кинематографист с огромным послужным списком, где есть призы крупнейших фестивалей, «Золотые глобусы» и номинации на «Оскара». Знают его прежде всего как продюсера с диапазоном от Бондарчука до Звягинцева (в последние годы к российским именам добавились международные). Но начинал он как режиссер-документалист — на стыке 1980-х и 1990-х у Роднянского была насыщенная карьера и несколько заметных картин. Они обильно цитируются в «Записках настоящего преступника».

Новый фильм знаменует радикальную перемену участи кинематографиста. Полномасштабное вторжение России в Украину положило конец его успешной карьере продюсера и руководителя самого авторитетного в России фестиваля «Кинотавр». Теперь Роднянский — политэмигрант и популярный инстаграм-блогер, благодаря которому сотни тысяч подписчиков следят за жуткой рутиной войны. И именно поэтому он получил статус «иностранного агента», а также восемь с половиной лет (очень кинематографично) колонии общего режима заочно. «Настоящий преступник».

Обнуление и обновление — подходящий повод для перезапуска когда-то заброшенной карьеры. Хотя ответственность за новый старт Роднянский разделяет с украинским журналистом, критиком и постановщиком Андреем Алферовым, без которого не могли быть сняты некоторые из сильнейших сцен фильма.

Знаменательное сходство названий: на том же Венецианском фестивале была показана пяти с половиной часовая «Записная книжка режиссера» Александра Сокурова. Но если живой классик, по-прежнему работающий в России, предпочел обстоятельное путешествие по прошлому — больше советскому и общемировому, чем своему собственному, то Роднянский выбрал отчетливо личную интонацию. И многочисленные архивные кадры он использует как инструменты для исследования болезненного настоящего.

Первые архивные кадры — на кладбище в Киеве, где, сообщает нам за кадром автор, похоронены его отец, два деда, бабушка и двоюродная сестра. Туда Роднянский приходит с сыном Сашей. На дворе 1991 год; империя рушится на глазах, будущее неведомо. В финале фильма уже взрослый Саша, профессор Кембриджа и советник президента Зеленского, на том же кладбище. Судьба семьи как часть большой истории.

Разумеется, ждешь от такой картины исповедальности, но автобиографическими «Записки настоящего преступника» не назовешь. Эта картина — больше сбивчивый портрет времени и страны (точнее, фантомного государства СССР и его посмертного бытия), нежели сеанс психотерапии, наполненный откровениями. Другие интересуют режиссера больше, чем он сам. А индивидуальные судьбы его героев неразрывно связаны — не в метафорическом, а самом конкретном смысле — с ключевыми трагедиями последних ста с лишним лет.

На экран попала и Первая мировая, последних ветеранов которой успел запечатлеть на пленку молодой документалист Роднянский, и Гражданская, и Вторая мировая — в урочище Бабий Яр чудом выжили бабушка и мать режиссера. Оттепель, Чернобыль, перестройка, распад Союза. И войны-войны-войны: если у фильма есть обобщенный герой, то это описанный Светланой Алексиевич «красный человек». Последние солдаты Советской армии покидают Германию в 1990-х. «Они возвращаются с войны или направляются на войну?» — спрашивает голос за кадром.

Лирическое здесь уступает эпическому, «мысль семейная» — «мысли народной», пусть и без толстовского пафоса. Материалы из архива сменяются хроникой наших дней — заслугой, прежде всего, Андрея Алферова. Невыносимо болезненные сюжеты украинской войны. Переписка в мессенджере юной 19-летней пары, Артема и Майи; он уходит на фронт и погибает, она уезжает в Германию. Телеоператор Женя, который на войне стал блогером, его видеодневник. Нарезка снятых с дронов кошмарных кадров: взрывов и смертей.

Сердцевина «Записок…», настоящий фильм в фильме, — съемки российских военнопленных, их безнадежных звонков домой мамам и женам, а потом (кажется, такого в новейшем документальном кино еще не было) сцена обмена. Врезаются в память двое: некто Шамиль, сдавшийся в плен по принципиальным соображениям и решивший отказаться от возвращения в Россию, и веселый беззубый боец армии Пригожина. Интервьюер спрашивает его: «А если опять на фронт заберут?» Тот застывает на мгновение, а потом твердит, будто уговаривает самого себя: «Я оптимист. Я оптимист».

Подробные съемки суда над солдатом Вадимом Шишимариным, убившим мирного жителя, — в Украине его приговорили к пожизненному заключению, которое потом заменили на 15 лет тюрьмы, — рифмуются с еще одной отсылкой к ранней документалистике Роднянского. Это удивительная история Ивана Кампфа и чудом выжившей дочери его жертв, пожилой Рахили. Все повторяется, но и надежда на милосердие и прощение продолжает теплиться в человеке.

Странным образом формальное несовершенство и некоторая хаотичность структуры делают «Записки…» лишь привлекательнее. Их несбалансированность, вряд ли намеренная, адекватно отражает зыбкую реальность.

Кроме того, Роднянский неожиданным образом превращает фильм в развернутый оммаж своему учителю — документалисту Феликсу Соболеву, весьма жесткому наставнику. Самопровозглашенный «законченный гуманист», Соболев в своих обстоятельно-старомодных картинах был поразительно современным если не художником, то мыслителем.

Роднянский включает в свой фильм несколько фрагментов из фильмов Соболева. В одной сцене доктор на глазах у изумленной публики через внушение исцеляет заикание. Как не вспомнить «Я могу говорить» из пролога «Зеркала» Тарковского — универсальную метафору освобождения речи, рефлексии и памяти. Эпизод из другой картины описывает любопытный эксперимент, в котором участвуют дети. Большинству дают попробовать сладкую кашу, и лишь некоторым — невкусную соленую. Те давятся, но едят и настаивают, что каша — сладкая. И лишь один мальчик, нонконформист-одиночка, говорит правду и отказывается есть. Настоящий преступник, не иначе.

Антон Долин