«Полчеловечества в речку, полчеловечества в печку»

«Важные истории» публикуют отрывок из новой книги Ильи Венявкина «Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину», которую издательство «Медузы» выпускает совместно со StraightForward Foundation.

Советский интеллектуал

С начала 1960-х годов в московской квартире в двухэтажном деревянном бараке в Южинском переулке (сегодня он называется Большим Палашёвским переулком) собирались поэты, философы, музыканты, художники и неформалы, отказавшиеся от попыток вписаться в официальную советскую жизнь. Лидером этого сообщества был хозяин квартиры — преподаватель математики Юрий Мамлеев, писавший мрачную эзотерическую прозу. Героями культового романа Мамлеева «Шатуны» (1966) стали обычные советские граждане, которые на каждой странице совершали что-то непредставимое с точки зрения цензуры: жестоко убивали случайных прохожих, варили суп из собственных прыщей, засовывали себе в матку голову живого гуся. По воспоминаниям друзей Мамлеева, от омерзения неподготовленных читателей тошнило.

По названию переулка всё сообщество стали называть Южинским кружком. Его участники не только сочиняли, но и вели себя вызывающе. Например, у поэта Евгения Головина была традиция испытывать своих знакомых. Гуляя с кем-нибудь по улице, он мог подойти к группе шпаны, выбрать среди них главаря и со всей силы ударить его в челюсть. После этого Головин падал и притворялся мертвым, а шпана избивала его ничего не подозревавшего спутника.

Всё это не было бессмысленным богемным эпатажем. У литературного и бытового протеста южинцев существовало и политическое, и интеллектуальное измерение. Члены кружка ненавидели советскую власть: Мамлеев называл Ленина «красной обезьяной», а в разговорах участники обсуждали неизбежный крах коммунистического строя. Но, в отличие от других оттепельных групп, южинцы не писали политических манифестов и программ, по-настоящему их увлекали творчество и философия. Окружающая южинцев реальность была настолько бедна смыслом, что в поисках откровения они были готовы нарушать социальные и литературные табу. При этом их протест распространялся не только на официальный «совок», но и на интеллигентский оттепельный гуманизм и недоступную им западноевропейскую «нормальность».

В «Шатунах» была вторая группа героев — московские интеллектуалы, в метафизических поисках исследовавшие пределы своей сексуальности, рассудка, жизни. Их образы автор как раз списал с участников Южинского кружка. «Роман "Шатуны" не был книгой отчаяния. Но в нем содержалось указание на то, что даже в самой экстремальной человеческой ситуации необходимо, с одной стороны, дойти до дна, до глубокого, сюрреалистического падения и, с другой стороны, обнаружить в этой тьме возможность каких-то необычайных духовных прорывов. Это был поиск Бога в аду. <...> Этим адом мы считали жизнь в XX веке», — объяснял позже Мамлеев.

Важным направлением поиска были книги — часто новых членов кружка рекрутировали в курилке Ленинской библиотеки. Интерес вызывали читатели, заказавшие литературу по мистике, эзотерике, религии или просто стихи французских символистов Бодлера и Рембо. В середине 1960-х Евгений Головин случайно наткнулся на книгу французского философа-традиционалиста Рене Генона «Кризис современного мира» (1927). Текст потряс Головина, потому что в нем четко и последовательно было сформулировано то, что все это время занимало южинцев. По Генону, проблема заключалась не просто в Советском Союзе, а во всей западной цивилизации. Увлекшись материалистической мечтой о рациональном переустройстве общества, современный мир позабыл о духовном, об Абсолюте, доступ к которому давала древняя Традиция. Генон писал, что согласно индуистскому учению человечество проходит через цикл деградации и возрождения духовности и сейчас мы все живем в «темном веке» Кали-юга — самом мрачном и бездуховном с начала времен. Впрочем, по закону цикла должно начаться новое время, когда сокрытый Абсолют станет видимым и человеческий дух возродится. В этой ситуации долгом интеллектуала становится поиск тайного знания и неравная битва с современностью.

К началу 1970-х советская власть осознала, что влияние диссидентов-интеллектуалов растет, и стала выдавливать их из страны — за границей оказались Александр Солженицын, Александр Галич, Иосиф Бродский. Среди тех, кто предпочел покинуть СССР, был и Юрий Мамлеев — он переехал в Америку и преподавал русскую литературу в Корнельском университете. Барак в Южинском переулке снесли, но дух кружка остался. Роль неформальных лидеров взяли на себя Евгений Головин и Гейдар Джемаль, выходец из советской номенклатурной семьи, философ и стихийный нонконформист. В 10 лет Джемаль вместе с одноклассником попытался сбежать в еще проамериканский Иран, чтобы поступить в школу ЦРУ и бороться с советской властью. После знакомства с Мамлеевым он переключился на метафизику, но его боевой запал сохранился.

Несмотря на отъезд Мамлеева, его тексты продолжали объединять избранных. В 1982 году «Шатуны» снова вышли в самиздате. Книга открывалась «Письмом юному интеллектуалу», написанным южинцем Игорем Дудинским. Юного интеллектуала звали Саша, он был эрудитом и полиглотом, поглощенным поиском истины. «Тебе уже известно немало путей преодоления реальности, — писал Дудинский. — "Шатуны" всего лишь предлагают один из вариантов. Ведь наш космос, Саша, это прежде всего ловушка, тупик, в котором мы оказались по прихоти произвола. Выйти же из тупика, как известно, возможно двумя способами. Можно повернуть назад. Но это путь не совсем, мягко говоря, титанический, и нам он вряд ли подойдет. Но можно еще и прожечь стену, вставшую перед тобой, как бы толста и прочна эта стена ни была». Адресатом предисловия был молодой Александр Дугин.

Фашист

Первая встреча 17-летнего Дугина с южинцами произошла в самом конце 1970-х годов. «Я вхожу и вижу, что на лавке, в предбанничке, сидит молодой человек, очень толстый, сравнительно высокого роста, килограммов 120–125 весу, в майке, с бритой головой. Голубые безумные глаза, как у палача в "Епифанских шлюзах" (герой повести Андрея Платонова "Епифанские шлюзы" палач Игнатий не отрубал голову своей жертве, а насиловал до смерти; при этом у него "сияли диким чувством и каким-то шумящим счастьем голубые, а теперь почерневшие глаза". — Прим. автора). И одет он, кроме майки, в солдатские шаровары и шлепанцы на босу ногу, а шаровары подвязаны завязками. Я понял, что это такой хипстерский прикол, что человек как бы бросает вызов общепринятому. Он обратился ко мне: "Я — фашист, я верю в вас. Верю в вас, фюрер. Я хочу следовать за вами. Мы будем всех вешать"», — вспоминал Джемаль.

К этому моменту поиски альтернатив современности привели южинцев к идеологам фашизма. Их новым увлечением стал Юлиус Эвола — итальянский философ-мистик, в 1930-е годы критиковавший фашизм Муссолини и Гитлера за недостаточную радикальность. По мнению Эволы, оба этих режима делали слишком мало, чтобы воскресить духовную традицию древних арийцев. Дугин, вдохновленный встречей с Головиным, перевел с немецкого книгу Эволы «Языческий империализм».

Эвола продолжал идеи Генона о темных временах Кали-юги, но приходил к более практическим выводам. Он предлагал искать древнюю Традицию на доисторическом Севере — родине мифических арийцев/гиперборейцев, приносить присягу древним символам: Свастике, Орлу и Топору, а также возродить расовую империю и кастовую организацию общества. К тому же Эвола более конкретно называл силы, грозящие миру гибелью: Советская Россия и Америка, Гог и Магог, «демонизм коллектива и начало социалистического царствования во всем мире всемогущего человека толпы». Остановить Апокалипсис, по Эволе, могла только каста жрецов — хранителей традиции.

В Южинском кружке идею социальной иерархии перенесли на советские реалии. По словам Дугина, у Головина она была сформулирована таким образом: «Ниже всех стоит "шляпня", "инженерье", советская интеллигенция, у нее нет внутреннего бытия вообще, это бумажное изделие, смертельно мокнущее под дождем, разрываемое любым нервным порывом бытийных ветров; чуть выше — злые тролли, к ним относятся домохозяйки из коммуналок, подъездная угрюмая и решительная урла, ловкие поджарые алкаши, собравшиеся озябшим утром у ларька, — эти несут в себе темное упругое бытие, готовое в любой момент рассыпаться звездной, едва собранной против случайного объекта агрессивностью; далее идут более утонченные агрессоры — духи, гоблины, профессиональные кляузники, сотрудники спецслужб... бодрые позднесоветские чудовища; выше всех — "извращенные ангелы", воспаленно-метафизические души южинского шизоидного подполья с натянутой струной горнего духа, подобного выправке кремлевских курсантов, с безжалостными безднами преступных трансцендентальных подозрений».

«Извращенные ангелы» увлеклись мистической стороной фашизма и назвали свою группу «Черный орден СС». Собрания проходили в квартире Головина, на стене висел портрет Гитлера, а участники носили элементы нацистской формы. Головин и Дугин сочиняли и пели под гитару песни, посвященные нацистам и скорому краху Советского Союза. Дугин взял псевдоним Ганс Зиверс в честь немецкого мистического писателя Ганса Эверса и руководителя нацистского общества по изучению наследия предков «Аненербе» Вольфрама Зиверса. Одним из его главных хитов был «Пиздец проклятому Совдепу».

А пока мы сажаем репу

И кроем матюгами,

Пиздец проклятому Совдепу

Уже не за горами.

Два миллиона в речку,

Два миллиона в печку,

Наши револьверы не дают осечки.

(Официально Дугин никогда не публиковал текст песни, но по цитатам из песни, которые он приводит в разных интервью, можно установить, что текст, опубликованный в ЖЖ, отвечает духу оригинала. — Прим. автора)

В 1980 году арестовали Гейдара Джемаля: на полтора месяца его поместили в психиатрическую больницу имени Кащенко, где вкалывали вызывающий адскую боль сульфазин и допрашивали про «Черный орден СС» и потенциальные связи с заграницей. Через пару лет пришла очередь Дугина. После очередного концерта-квартирника с песнями про падение Советского Союза у него провели обыск и изъяли архив Мамлеева. Допрашивавшие Дугина сотрудники, по его словам, недоумевали: «Вы что, молодой человек, идиот? Какой конец? Советский Союз будет стоять вечно, это вечная реальность. <...> Вот где ваши войска? Вы один и плюс три-четыре идиота рядом с вами». Они не догадывались, что дугинская уверенность основывалась не на аналитическом расчете, а на почти религиозной вере. Последний куплет песни они вряд ли вообще смогли понять. Расправившись с Совдепом, Западом и либералами, Африкой и «черномазыми ублюдками», лирический герой песни обещал уничтожить всё человечество:

А если Восток не захочет

Отдать свои земли даром,

Мы воздадим ему почесть

Ядерным ударом.

И уже мы заходим с тылу,

И топаем сапогами.

Пиздец Кали-юге постылой

Уже не за горами.

Полчеловечества в речку,

Полчеловечества в печку.

А остальные в вечность.

Под нажимом Дугин выдал человека, который передал ему архив Мамлеева. После этого его отпустили, но исключили из Московского авиационного института (по другой версии — за неуспеваемость), а его отца, генерала Главного разведывательного управления, перевели на работу в таможне. На время Дугин был вынужден снизить интенсивность своих связей с южинцами и прекратить работу над литературным журналом, который они собирались издавать. Но приобретенные тогда образование и убеждения остались с ним на всю жизнь. «В 1981–1982 годах я уже был законченным философом со своей собственной интеллектуальной повесткой дня, со своей метафизикой и идеологией, — вспоминал он. — Я осознал себя повстанцем Традиции в пустыне современности, человеком метафизического подполья, готовящим апокалиптический реванш — безнадежный и, одновременно, неизбежный. Больше я не взрослел».