Грех несмирения и пошлость бунтарства. Михаил Ямпольский о фильме «Лермонтов» Бакура Бакурадзе
Кадр из фильма «Лермонтов» (2025, реж. Бакур Бакурадзе)
СТВ
В Геленджике открылся фестиваль актуального российского кино «Маяк». После закрытого в 2022 году Александром Роднянским* «Кинотавра» он стал последним прибежищем российских кинематографистов. Фильм открытия — «Лермонтов», новая работа Бакура Бакурадзе («Шультес», «Брат Дэян», «Снег в моем дворе»). Режиссер совмещает две, казалось бы, несовместимые традиции: фильм о последнем дне Лермонтова перед дуэлью с Мартыновым отсылает к «Последним дням» Гаса Ван Сента и другим произведениям, рассказывающим о последних часах жизни известных людей. А тематика и само название «Лермонтов» рифмует работу Бакурадзе с эпохой сталинского малокартинья, самого темного периода в истории отечественного кино (1943–1953), когда на экраны выходили фильмы из серии «жизнь замечательных людей»: «Белинский», «Мичурин», «Пирогов», «Адмирал Нахимов» и так далее. О новом фильме одного из главных российских режиссеров рассказывает философ и культуролог Михаил Ямпольский.
Новый фильм Бакура Бакурадзе посвящен Лермонтову, вернее, его последним дням в Пятигорске перед дуэлью, самой дуэли и смерти поэта. Впрочем, то, что Лермонтов выдающийся писатель, в фильме никак не отражено, кроме нескольких мимолетных реплик. Можно сказать, что в этом и нет нужды, так как все об этом знают. Но я думаю, что изъятие из фильма всей риторики гениальности поэта имеет большое значение.
Перед нами человек, не умеющий вписаться в общество, нелюбимый своим окружением. Это его отчуждение от общества, конечно, в значительной степени связано с его несомненным превосходством над ним. Даже убивший его на дуэли Мартынов в своих автобиографических заметках замечал: «Умственное развитие его было настолько выше других товарищей, что и параллели между ними провести невозможно». Друг Лермонтова Назимов вспоминал, сколь ярко поэт «описывал ничтожество того поколения, к которому принадлежал». Владимир Соловьев в своем очерке о Лермонтове, задавшем тон в интерпретации поэта на многие годы, назвал Лермонтова предшественником Ницше, задолго до последнего культивировавшим идею сверхчеловека и презрение к окружающим.
Кадр из фильма «Лермонтов» (2025, реж. Бакур Бакурадзе)
СТВ
У Бакурадзе, однако, Лермонтов не возвышается над своим окружением, и последнее не предстает ничтожным, но скорее непримечательным, как, впрочем, и сам поэт. В фильме есть одна любопытная стилевая особенность. Режиссер практически исключает субъективные кадры, когда взгляд камеры идентифицируется со взглядом персонажа, но всегда следует за героями по пятам, так что в кадре постоянно видны затылки, заслоняющие открытое пространство и навязчиво маячащие перед зрителем. Полнота взгляда систематически блокируется, и фигуры окружения Лермонтова да и сам он вместе с ними предстают не как субъекты, но как своего рода бредущие сквозь лес и говорящие манекены.
В фильме Бакурадзе нет субъектов (Лермонтов лишен субъектности, как и его окружение), нет страстей, но нет и особой пошлости, о которой часто говорят в связи с Лермонтовым мемуаристы. Лермонтов тут такой же заурядный персонаж, как и Мартынов (не хуже и не лучше), хотя, по некоторым свидетельствам, последний был весьма эксцентричен. Любомирский вспоминал о нем: «Он носил азиатский костюм, за поясом пистолет, через плечо на земле плеть, прическу à lа мужик и французские бакенбарды с козлиным подбородком». Ничего этого в фильме нет.
Бакурадзе сделал картину о человеке, который презирает своих современников и не скрывает от них этого, и в конце концов платится за это жизнью не в силу каких-то особых эксцессов, но просто по логике сообщества.
В чем же интерес фигуры Лермонтова сегодня? Ответ на этот вопрос я бы, пожалуй, начал с любопытного наблюдения Мережковского о том, что русская природа и власть всегда учили россиян смирению. Русская литература, несмотря на постоянное заигрывание со свободой, тоже, по его мнению, постоянно «смирялась». Приведу обширную цитату, она того стоит:
«Если кто-нибудь из русских писателей начинал бунтовать, то разве только для того, чтобы тотчас же покаяться и еще глубже смириться. Забунтовал Пушкин — написал оду Вольности, и смирился — написал оду Николаю I, благословил казнь своих друзей, декабристов <…> Забунтовал Гоголь — написал первую часть «Мертвых душ», и смирился — сжег вторую, благословил крепостное право. Забунтовал Достоевский, пошел на каторгу и вернулся проповедником смирения. Забунтовал Л. Толстой — начал с анархической синицы, собиравшейся море зажечь, и смирился — кончил непротивлением злу, проклятьем русской революции. Где же, где, наконец, в России тот «гордый человек», которому надо смириться? Хочется иногда ответить на этот вечный призыв к смирению: докуда же еще смиряться? И вот один-единственный человек в русской литературе, до конца не смирившийся — Лермонтов».
Подпишитесь, чтобы прочитать целиком
Оформите подписку Redefine.Media, чтобы читать Republic
Подписаться [Можно оплатить российской или иностранной картой. Подписка продлевается автоматически. Вы сможете отписаться в любой момент.]