Память и только память. Рассказ Павла Амнуэля - Троицкий вариант — Наука

— Гарри, наденьте шляпу, солнце после десяти излучает слишком много ультрафиолетовых лучей. Перейдите в тень, пожалуйста!

— Грета, я не понимаю. Мне надеть шляпу или перейти в тень? Приказы должны быть однозначны, иначе солдаты не будут знать, идти в атаку или бежать в укрытие.

— При чем здесь солдаты, Гарри? Почему вы всё время стараетесь сбить меня с толку?

— Сбить вас с толку, Грета? Для этого нужно сначала найти толк в ваши словах.

— Вы хотите сказать, что я бестолковая?

— Напротив! Я хочу сказать, что толку в ваших словах так много, что его очень трудно обнаружить.

— Гарри, ваши комплименты слишком причудливы. Наденьте хотя бы шляпу, прошу вас!

— До десяти часов, Грета, еще семь с половиной минут, так что я, пожалуй, успею вздремнуть. Разбудите меня ровно в десять, и я, так и быть, надену шляпу, хотя в ней я выгляжу лет на восемьдесят.

— Так вам и есть восемьдесят, Гарри!

— Вовсе нет, Грета, до восьмидесяти мне еще очень далеко. Я недавно читал, что все клетки в организме обновляются каждые семь лет. Каждые семь лет я становлюсь новым человеком. Я обновлялся всего одиннадцать раз! И сейчас нахожусь в стадии двенадцатого обновления. Я еще молод, Грета!

Мужчина, сидевший в соседнем шезлонге и поневоле слышавший перепалку, громко произнес, чтобы быть услышанным:

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, но когда при мне говорят, что каждые семь лет человек становится другим, я не могу удержаться.

Он встал, запахнул свой пляжный халат и церемонно произнес:

— Позвольте представиться: доктор Айзек Брунель, преподаю биологию в колледже Брайтона.

— Это который на улице Эдуарда Седьмого? — спросила Грета, посмотрев на говорившего вприщур.

— В Брайтоне всего один колледж, Грета, и вам это прекрасно известно, — ворчливо произнес Гарри. Он не только поднялся с шезлонга, но и протянул руку доктору Брунелю.

— А я-то думаю, — добродушно продолжил Гарри, взмахнув рукой после крепкого пожатия, — откуда мне знакомо ваше лицо. Видел в телевизоре на прошлой неделе. С вашего разрешения, я надену шляпу. Уже десять, и, как утверждает моя нянька…

— Гарри! — возмутилась Грета.

— Моей лысине угрожает ультрафиолетовая катастрофа, — закончил фразу Гарри.

— О нет! — рассмеялся Брунель. — Мы же не в Африке. На широте Брайтона солнце далеко не такое жестокое, как полагает миссис…

— Мисс, — поправила Грета.

Через минуту мужчины, придвинув шезлонги, стали спорить о том, будет ли Блэр еще раз избираться лидером лейбористов, а обделенная мужским вниманием сиделка демонстративно отвернулась и принялась рассматривать белую яхту, проплывавшую вдоль берега.

— Доктор, — сказал Гарри. — Согласен, шутка с возрастом не очень удачна, но разве клетки организма не обновляются каждые семь лет?

— Об этом много пишут, — вздохнул Брунель. — Видите ли, это всё равно что средняя температура по больнице. Клетки в желудке погибают за считанные часы. Но нейроны в мозгу могут не обновляться всю жизнь, и сейчас они у вас практически те же, что при рождении. А в среднем…

— Я примерно так и думал, — кивнул Гарри. — Но иногда хочется позлить Грету. Моя сиделка — прекрасная женщина, но…

Он отвернулся.

Брунель помолчал, понимая, что есть темы, которые не следует затрагивать.

— Восемьдесят мне исполнилось в марте, — продолжил Гарри, — и Грета об этом напоминает при каждом удобном, а чаще — неудобном случае.

— Я всего лишь второй год в Брайтоне, — сообщил Брунель, поменяв тему. — Приятный городок, но я пока мало кого здесь знаю. Кроме своих учеников, конечно. А вы…

— Я прожил здесь полжизни. Правда, не постоянно. Много чего повидал. Много чего… гм… написал.

— Так вы писатель? — оживился Брунель.

— Можно сказать и так, — с сомнением произнес Гарри. — Можно, но я бы так не сказал.

— Вы пишете книги?

— Да, и написал их больше, чем мне лет.

— Наверняка я их читал! — с энтузиазмом воскликнул Брунель.

— Вы любите фантастику? О космических приключениях? О битвах звездных рейнджеров?

— Хм… — Брунель смутился. — Простите, я…

— Вам больше нравится Джойс?

— Ну что вы, — возмутился Брунель. — Нет, мои кумиры — Джон Диксон Карр и Эллери Квин.

— Любовь моей юности, — улыбнулся Гарри. — Когда-то я читал каждый их роман, как только они выходили из печати, а сейчас, представьте, не могу вспомнить, как звали главного героя. У Карра это… толстый такой, сварливый…

— Доктор Фелл, — подсказал Брунель.

— Кажется, — Гарри пожал плечами. — Когда-то я помнил всё, а сейчас даже собственных персонажей припоминаю с трудом. Я часто вспоминаю… Собственно, это мое основное занятие… И вот странно. Одно и то же событие вспоминается по-разному. Я прекрасно помню, как разбил старую вазу, которую очень любила мама. Лет мне тогда было десять. Или девять? Один раз точно помню, что ваза была хрустальной, другой раз уверен, что она была из тонкого прозрачного стекла, потом припоминаю, что она была вообще фаянсовой. А однажды вспомнил, что это и не ваза была, а керамический кувшин, что-то вроде амфоры. И всякий раз воспоминание предстает перед моими глазами, будто это было вчера.

— А сейчас, — осторожно спросил Брунель, — вы можете вспомнить, как это было на самом деле?

— Конечно! Ваза была из зеленого толстого стекла. И в ней стояли три поникших цветка. Я хотел поменять воду, но ваза оказалась слишком тяжелой, и я ее уронил.

— Значит, из зеленого стекла?

— Да. Сейчас. Если вы спросите завтра… Поистине, доктор, нет у человека свойства более загадочного, чем память! И, пожалуй, единственное, что можно сказать наверняка: к старости память становится всё слабее, пока не исчезнет совсем, и тогда человек умирает. Не потому, что у него отказывает сердце, или из-за тромба в мозгу. Нет, смерть приходит, когда человек теряет память. Не может вспомнить, кто он и кто эти люди вокруг. Человек без памяти — никто. Зомби. Мертвец, хотя сердце его еще бьется.

— Больше всего вы боитесь… — начал Брунель, но Гарри резко его перебил:

— Не смерти!

— Я и не говорю о смерти, — покачал головой Брунель. — Вы боитесь потерять себя. Свою идентичность.

— Это хуже смерти, доктор. Перестать быть личностью. Но еще хуже — получить ложную память. Так ведь бывает, вы не станете отрицать?

— Бывает, — согласился Брунель. — Но обычно ложная память соседствует с нормальной. Не припомню случая, чтобы у кого-то ложная память полностью заместила нормальную. Правда, я и не специалист именно по памяти.

— С вами такое бывало? — поинтересовался Гарри. — Ложные воспоминания?

— Да. Не так, как у вас с вазой. Как-то в детстве я потерялся. Мы жили в Бирмингеме, и отец по выходным водил меня в парк покататься на аттракционах. Однажды, пока я катался на карусели, он отошел купить сигареты, и, когда карусель остановилась, я его не нашел. Вместо того, чтобы постоять и подождать, я бросился бежать. Не знаю, чем бы это кончилось, но я налетел на старую женщину и сбил ее с ног. Мне все-таки хватило ума помочь ей подняться, и она стала сердито расспрашивать меня, кто я и откуда. Не помню, что я говорил, но она взяла меня за руку и, не отпуская, привела к карусели, где меня уже разыскивал отец, выкрикивая мое имя. Старушка передала меня с рук на руки и… исчезла. Я ее больше не видел. Но помню, как отец о чем-то говорил с полисменом. И сказал мне потом, что именно полисмен нашел меня на одной из парковых аллей. Я плакал и звал отца. Полисмен и привел меня к карусели, а перед этим, по словам отца, обошел со мной чуть ли не все аттракционы.

— Любопытно, — заметил Гарри. — А старушка?

— Отец уверял, что не было никакой старушки! Но я и сейчас помню, как сбил старушку с ног и как она крепко держала меня за руку… Думаю, в мозгу есть нейроны, где записывается всё, что с нами происходит, и запись эта хранится до конца жизни, ведь нейроны, в отличие от клеток желудка или печени, не замещаются.

— Почему тогда…

— Ложная память? От стресса, полагаю. В мозгу возникает ложный образ старушки, и он тоже остается в памяти — в других нейронах. Оба воспоминания — верное и ложное — время от времени всплывают в сознании.

— Это принятая сейчас теория памяти?

— Гм… Не скажу… Лично моя точка зрения. Общепринятой теории памяти, насколько я понимаю, всё еще не существует.

Гарри вздохнул, и на какое-то время разговор иссяк. Вдалеке в заливе появились несколько яхт.

— Гарри, — сказала Грета, передавая плед. — Прикройте колени, вы простудитесь.

Гарри послушно взял плед, но набросил не на колени, а на спину.

— Грета, — спросил он, — вы помните, что я ел вчера на завтрак?

— С памятью у меня всё в порядке, Гарри, если вы это имеете в виду. Вчера вы ели на завтрак овсяную кашу.

Гарри расхохотался.

— У вас действительно прекрасная память, Грета, если учесть, что я ем на завтрак овсянку уже третий год.

— Вам не нравится? — поинтересовалась Грета. — Вы ни разу не пожаловались. Кстати, в вашем возрасте это самая здоровая еда. Вы проживете до ста лет.

Гарри обернулся к Брунелю, старательно делавшему вид, что не обращает внимания на перепалку.

— Доктор, — сказал Гарри, — а есть ли случаи, когда человек полностью забывает собственное прошлое?

— Довольно часто. Ударился головой. Или сильный стресс. Теряет сознание, а, придя в себя, не помнит ничего, что с ним было. Это называется ретроградная амнезия.

— Да, я знаю, — нетерпеливо перебил Гарри. — У меня в романах персонажам порой так отбивает память, что они не помнят даже, с какой они планеты. Я не о том. Через какое-то время они всё вспоминают.

— Конечно, — кивнул Брунель. — Память постепенно возвращается. Есть специфические методы. Гипноз, например.

— То есть человек, потерявший память, не умирает. Вот что я хочу сказать. Личность сохраняется и восстанавливается. Это если и можно назвать смертью, то клинической.

— Аналогия очень приблизительная…

— Но я о другом. Мы говорили о смерти личности, когда память исчезает навсегда и некто начинает жить с чистого листа. Рождается новый человек. Он не помнит не только своего имени, но даже язык забывает, и его приходится всему учить заново. Как новорожденного младенца.

— Хм… — Брунель ненадолго задумался, глядя на Гарри недоверчивым взглядом. — Вряд ли такое когда-нибудь случалось. Есть похожая болезнь, она называется диссоциативная фуга. Память вытесняется на какое-то время, но несколько недель или месяцев спустя, когда психика приходит в норму, память восстанавливается практически полностью. При диссоциативной фуге больной теряет память о собственной личности, но обычно не забывает приобретенные профессиональные навыки. И не забывает язык.

— Значит, память все-таки восстанавливается, и личность возвращается, — с некоторым разочарованием произнес Гарри. — Смерть личности клиническая, а не полная. Неужели нет ни одного случая…

— Вспомнил! — Брунель хлопнул себя по лбу, правда, слегка, скорее символически, вызвав на лице Гарри понимающую улыбку. — На одной из лекций в Кембридже, я учился тогда на третьем курсе…

— Вы окончили Кембридж? — Гарри был удивлен и не сумел этого скрыть.

Брунель поморщился.

— Нет, я… Неважно.

— Прошу прощения, — очень неискренне извинился Гарри.

— Так на одной из лекций… Профессор Дорн, вряд ли вы о нем слышали… Он скончался несколько лет назад… Он рассказал о случае с девушкой из Швеции. Середина XIX века. Девушка неожиданно полностью потеряла память накануне свадьбы. Она прожила потом долгую жизнь, и до самой смерти память у нее была отличная, она помнила мельчайшие детали всего, что с ней происходило после… и ничего до. Но, мне кажется, этот случай — единственный в своем роде.

Гарри потянулся в шезлонге, шляпа едва не слетела с его головы, но он успел ее подхватить и водрузил на затылок.

— Гарри, — послышался голос Греты, — надвиньте шляпу на лоб, не будьте таким беспечным, помните о своем возрасте.

— Пытаюсь вспомнить, — буркнул Гарри, не оборачиваясь, — но вы, Грета, мне всё время мешаете.

— Я? — возмутилась Грета.

— Конечно. Вы прекрасно знаете: когда человеку постоянно о чем-то напоминают, он обязательно об этом забудет. Психология…

Гарри демонстративно повернулся к Брунелю.

— Хочу вам кое-что объяснить, доктор, — сказал он, надвинув шляпу на глаза. — Видите ли, я писатель. Лет двадцать назад написал три романа о разумной цивилизации динозавров.

— Не думаю, что это здравая идея, — пробормотал Брунель. — И что, романы имели успех?

— О да. И знаете что? Меня часто спрашивали: почему динозавры? Я всегда отвечал: потому что они вымерли. В те годы многие боялись, что начнется атомная война, и мы все умрем, как динозавры. Ассоциация такая… Однажды подумал, что динозавры могли вымереть вовсе не потому, что упал астероид. Им было слишком хорошо, и они забыли, как им было плохо раньше, когда Земля была покрыта льдом. Какое-то время я это обдумывал, но был занят новым романом о Язоне, и… В общем, то вспоминал, то опять забывал. Но подсознательно обдумывал. Наверно. Иначе почему время от времени вспоминал?

— Да, так бывает, — терпеливо сказал Брунель, не понимая, куда клонит Гарри. Писатель? Про динозавров? Брунель не знал такого писателя. Диккенса знал, но это древняя классика. Карра любил и перечитывал. Из современных — Акройда, Ридли, Сару Уотерс ценил, особенно «Тонкую работу». Разумные динозавры? До такой глупости никто из них точно не опустился бы.

— Что происходит с человеком, если он теряет память? Не временно, а навсегда.

— Навсегда — вряд ли, — покачал головой Брунель. — Мы уже об этом говорили.

— Но вы сами привели пример с девушкой из Швеции!

— Один-единственный случай! Исключение из правил.

— Ах! Вы знаете — уверен, что знаете… Достаточно одного факта, опровергающего теорию, чтобы признать теорию неверной.

— Я бы скорее усомнился в том, что история, рассказанная профессором Дорном, — истинный факт, а не ошибка.

— Дорогой доктор, я писатель, а не ученый, как вы! Для меня достаточно одного факта, даже не проверенного, чтобы заработала фантазия. А я тогда еще и Юнга начитался! Общественное бессознательное, синхронистичность… История — это материальная память человечества. Если существует общественное бессознательное, то наверняка есть и общечеловеческая память. Не то, что написано в исторических книгах, а то, что хранится в общей памяти человечества. Человечество как единый организм, понимаете? Тогда в фантастике были похожие идеи. Подумал: не написать ли рассказ о том, как в один несчастливый день человечество теряет память о собственном прошлом? Такая общественная амнезия. Никто ничего не помнит. Я даже причину придумал. Тогда президент Рейган объявил о программе «звездных войн», и многие боялись советских атак из космоса. Лукас снимал фильмы о звездных войнах. Я вспоминал замечательный фильм «На последнем берегу». Правда, он вышел на экраны лет на двадцать раньше, когда вы еще не родились, так что вы не можете его помнить.

— Вот еще! — возмутился Брунель. — Я не так молод, как вам кажется.

— Простите, доктор, — взмахнул руками Гарри. — Конечно, вы видели фильм. Его посмотрели все. Но впечатление, память… Вы наверняка смотрели, повзрослев. Скорее всего, по телевизору. И помните не совсем тот фильм, что смотрел я в кинотеатре. Помню, как на улице собрались люди и мрачно обсуждали, будет война через месяц или через год. Почти все были уверены, что война непременно будет, и последний кадр фильма — память о том, что пока не случилось…

— Пожалуй, соглашусь, — задумчиво произнес Брунель. — Это две разные памяти, вы правы. Я посмотрел фильм, когда учился в колледже, потому что нам посоветовал учитель истории. Учитель истории! Прошло всего лет двадцать после премьеры, и уже другое поколение…

— Вот видите, — мягко сказал Гарри и, протянув руку, коснулся колена Брунеля. Хотел, наверно, похлопать, но передумал. — Память у нас разная. Но вернемся к общей памяти человечества… Она формировалась миллионы лет. Память о первом огне. О первых…

— Впрочем, — перебил Гарри самого себя. — Я не знаю, что хранилось в общей памяти. Не могу знать. И вы не можете. И никто. Потому что… Что-то произошло. Мощная вспышка на Солнце? Ужасный стресс, когда мимо пролетела гигантская комета, на какое-то время окутав Землю своим хвостом? Что-то еще, чего я и представить не могу, потому что такое произошло в первый и последний раз…

Брунель поежился. Ему показалось или на самом деле стало прохладно?

— Как бы то ни было… — Гарри говорил спокойным тихим голосом, но Брунель слышал звон колоколов и нараставший рокот — умел же этот писатель нагнетать атмосферу. Наверно, в своих романах он виртуозно владел вниманием читателя.

— Представьте, доктор. Просыпается однажды человечество и… никто ничего не помнит. Никто. Ничего. Конец цивилизации. В тот же день я начал писать рассказ. И бросил.

— Думаю, что такого все-таки быть не может. Общая память человечества? Это всё равно, что…

Он не сумел мгновенно придумать сравнение, а Гарри и внимания не обратил на возмущение ученого. Он сначала возвысил голос, но вспомнил о Грете и искоса на нее взглянул — Грета дремала, повернув шезлонг спиной к заливу и солнцу.

— Человечество, — перешел Гарри на громкий шепот, — существует миллионы лет. Науки не было, не было логики, не существовало эксперимента как метода изучения реальности. Познание было интуитивным. Интуиция, инстинкт, как у животных, только на более высокой ступени развития… Я не ученый, но по верхам нахватался, конечно. Знаю, например, что в квантовой физике есть такая штука: общая память ансамбля частиц. Понятия не имею, что это означает для человека, который разбирается в физике. Но как звучит! Я это могу себе представить.

— А я не могу, — усмехнулся Брунель. — И это меня смущает. Я преподаю биологию, приходится быть в курсе последних новостей, а времени не хватает.

— Да-да, — рассеянно поддакнул Гарри. Трудностями доктора он не проникся.

— Примерно то же, что с квантовыми ансамблями, происходит с человечеством, — продолжал он. — Возникновение общей памяти, я имею в виду. Сейчас рулит глобализация. Разве это не результат общей памяти?

— Глобализация — экономическая необходимость, — возразил Брунель. — При чем здесь…

— Экономическая необходимость, — воскликнул Гарри, — возникла из общей памяти человечества!

Брунель понял, что спорить бессмысленно, придется дослушать до конца. Писатель… Надо бы спросить фамилию, но теперь как-то неудобно.

— Конечно, это всего лишь фантастическая идея. Предположение. Нет доказательств. Но я могу с достаточной… лично для меня достаточной уверенностью сказать, что человечество потеряло общую память примерно шесть тысяч лет назад. С точностью до двух-трех столетий.

— Даже так? — скептически произнес Брунель.

— Да, и я сейчас объясню, почему так думаю. Как бы то ни было, потерявшее память человечество вынуждено было начать всё заново. Обучаться — от инстинктов к новому разуму. Без врачей и учителей. Само. Обратите внимание, доктор, именно в четвертом тысячелетии до новой эры — около шести тысяч лет назад — люди сделали самые выдающиеся открытия и изобретения. Именно тогда неожиданно возникли и стали развиваться новые культуры: трипольская культура там, где сейчас Украина и Молдова, культуры Абу-Шахрайна, Убайда, Хаджи-Мухаммеда и Варки в Месопотамии. Появились предпосылки к развитию ирригационного хозяйства, в Древнем Египте создали систему бассейнового орошения, в Англии построили Стоунхендж, в Месопотамии возник первый город Урук и была создана клинописная система письма. Кстати, именно при раскопках Урука были обнаружены самые древние письменные документы в истории человечества — это примерно три тысячи триста лет до новой эры, всё то же четвертое тысячелетие… Много тысяч лет человечество эволюционировало, не зная письменности, память вида успешно ее заменяла, но вдруг память исчезла, и пришлось… Обратите внимание: в течение всего лишь нескольких столетий возникла письменность шумеров, иероглифическое письмо в Египте, идеографическая раннехараппская письменность в Индостане…

— Я вижу, вы изучили предмет! — не удержался от удивленного восклицания Брунель.

— Не думаю, что на хорошем уровне, но изучил.

— И на память вы жалуетесь напрасно!

— Я давно пробую на вкус эту идею. Скажу честно, доктор: сначала названия и страны выветривались из памяти через пару дней. Но я возвращался… думал… Могу забыть, что ел вчера на ужин, но описание раскопок Урука помню так, будто вижу перед собой раскрытую книгу.

— Продолжайте, — пробормотал Брунель. Не прост этот писатель, ох как не прост…

— И еще: именно в те века стали развиваться города, общество изменилось, изменились общественные отношения. человек изобрел колесо, научился плавить медь. Возник календарь. Обратите внимание, доктор: индейцы майя ведут летосчисление от 3113 года до новой эры, иудеи — от минус 3761 года. Кстати, если всё это так, то естественно разрешается сложнейшая проблема, которую богословы и ученые обсуждают много лет. Парадокс. Согласно основным религиям, Бог создал Вселенную около шести тысяч лет назад, так? Но мы прекрасно знаем: после Большого взрыва прошло тринадцать с лишним миллиардов лет, возраст Земли чуть меньше пяти миллиардов, жизнь на планете возникла три миллиарда лет назад, триста миллионов лет назад на Земле жили динозавры. Те самые, разумные, о которых я писал в романах. Первые люди появились миллионы лет назад… Всему этому есть надежные доказательства.

— Эх-хе-хе, — Брунель тихо рассмеялся, — извините, Гарри, я вспомнил, как лет еще… давно… спорил до одури с приятелем. Он, как мне казалось тогда, немного свихнулся на почве неудачной любви и с горя собрался постричься в монахи. Представляете? Передумал, конечно, но уже потом… Да, мы с ним спорили. Он, понятно, уверял, что Бог создал Вселенную около шести тысяч лет назад, а я ему тыкал в нос археологические, палеонтологические и даже космологические данные. А он мне говорил: всё в воле Божьей. Творец всемогущ, и ему ничего не стоило создать мир таким, чтобы нам, в невежестве нашем, казалось, будто Вселенной уже миллиарды лет. «Зачем это Богу надо? — кричал я. — Чтобы морочить людям головы?» «Пути Господни неисповедимы, — отвечал он смиренно. — Нам ли, смертным, понять замысел Творца?» Типичная религиозная ахинея. Но если шесть тысяч лет назад человечество, по вашему мнению, лишилось памяти и для нас действительно именно тогда возникла Вселенная… то, согласен с вами, этот парадокс решается очень просто.

— Конечно! Всё подсказывает: около шести тысяч лет назад в истории цивилизации произошел слом, что-то такое, в результате чего человечество начало развиваться во много раз быстрее, интенсивнее… Скажите как биолог… Та же, скажем, диссоциативная фуга. Или ретроградная амнезия. Я читал, что когда память начинает возвращаться, человек усваивает забытое, казалось бы, навсегда, гораздо быстрее и лучше. Это так?

— Да, так. Школьный курс он способен пройти за год-два. Почти с нуля.

— Вот видите! — Гарри торжествовал. — Потеряв память, человечество очень быстро, за сотни лет, сумело пройти огромный путь эволюции. Если бы память не исчезла, мы сейчас, возможно, всё еще жили в бронзовом веке.

Наверно, Гарри был хорошим писателем. Но в эволюционной биологии он разбирался слабо. Что ж, надо его сначала поддержать, а потом объяснить…

— Красивая идея, — сказал Брунель. — Почему вы не написали хотя бы рассказ? О каких-то выдуманных разумных динозаврах опубликовали три романа, а здесь гипотеза почти научная.

— Да я всё думаю… — Гарри выговорился и сник. — Раньше надо было. Но раньше у меня было много других планов. А сейчас… Стар я, чтобы за новый роман приниматься.

В восемьдесят, пожалуй, действительно поздновато…

— К тому же, — осторожно сказал Брунель, — с точки зрения современной эволюционной биологии…

Он замолчал, встретив иронический, даже скорее насмешливый взгляд Гарри.

— Как, по-вашему, — произнес Гарри, глядя на удалявшийся от берега белый парус, — если человек однажды потерял память, а потом жил, став, по сути, другой личностью…

— …может ли он потерять память еще раз, вы хотите спросить?

Гарри кивнул, не глядя на Брунеля.

— Разве именно это вас интересует? — усмехнулся Брунель. — Посмотрите на меня, Гарри. Вы хотите знать: если человечество однажды теряло память, то не ждет ли нас еще раз подобная участь?

Гарри смотрел на парус.

— Однажды, говорите вы? А если много раз? — спросил он. — И никто не знает, когда и почему. Может, новая потеря идентичности случится через тысячи лет, и мы успеем побывать на планетах Веги. Может, через год. Сильнейшая вспышка на Солнце — и всё.

Помолчали.

— Каждое утро, — печально сказал Гарри, — когда я просыпаюсь, первая мысль: что я делал вчера? Вспомнил — значит, по крайней мере, конкретно у меня память не отшибло. И жду. Грета сначала стучит, но входит раньше, чем я успеваю ответить. Приносит поднос, на котором тарелка с овсянкой и чашка чая. Вы можете спросить: неужели овсяная каша настолько плоха? Я вам отвечу: если ее правильно готовить, как Грета, то — да. Овсянка напоминает, что я — это всё еще я. А человечество — всё то же человечество. Можно жить дальше.

— Гарри, вы сгущаете краски. Шесть тысяч лет назад мир был другим. Потеряв память… допустим, допустим… Человечество реально могло погибнуть. Но сейчас! Всё записано — знания, умения. Если вдруг человечество потеряет память…

— Люди не смогут прочитать инструкции! Они будут смотреть на часы и не понимать, что это за штука. Память важнее всего!

— Конечно! — сказала Грета, неожиданно возникнув будто из ничего и заслонив от Гарри солнце. И парус на горизонте скрылся за тщедушной женской фигурой. — Гарри, вы слишком увлеклись болтовней и, похоже, забыли, что в час нам нужно быть дома. Как говорил великий Ньютон: «Пусть погибнет мир, но обед — по расписанию»!

— Боюсь, Грета, вы путаете Ньютона с каким-то другим философом, — ехидно произнес Гарри.

— С каким?

— Не помню, — честно признался он.

— Тогда не возражайте. Дайте руку, я помогу вам подняться.

— Спасибо, сам.

— Пожалуй, пойду и я, — поднялся Брунель. — Кстати, Гарри, я, конечно, прошу прощения… Представляться принято в начале беседы, а не при расставании. Но всё же… Вы меня заинтересовали. Где я могу приобрести ваши книги?

— Полагаю, в любом книжном магазине. На полке фантастики.

— Естественно, это я понимаю. — Брунель начал складывать шезлонг. — Но кто автор? Я должен запомнить фамилию.

— Тонкий намек, — заметила Грета, — на то, Гарри, что вы не представились. Думаете, все знают вас в лицо?

— Ах… — Гарри потеребил седую бородку клинышком. — Фамилия у меня простая. Дай бог памяти…

— Как у девятого и двадцать третьего американских президентов, — подсказала Грета.

— Точно.

— Боюсь, я не настолько хорошо знаю американскую историю… — смутился Брунель.

— Неважно, — отмахнулся Гарри. — Если не помните, посмотрите в энциклопедии. Всего хорошего, доктор!

Павел Амнуэль