Умер важнейший советский фотограф Игорь Пальмин

Он снимал безвестных андеграундных художников, которые к концу века стали мировыми звездами, — и московские окраины, каких уже больше нет

В Москве 2 ноября умер Игорь Пальмин — один из самых знаменитых советских фотографов. Ему было 92 года. В 1970-х и 1980-х Пальмин снимал советских художников-авангардистов: Оскара Рабина, Эрнста Неизвестного, Илью Кабакова, Эрика Булатова и других представителей неофициального искусства. Его фотографии — важнейшие документы советского андеграунда тех лет. Параллельно Пальмин исследовал московскую периферию, и сегодня эти снимки оставляют странное впечатление: это знакомая и в то же время совершенно не знакомая среда. По просьбе «Медузы» журналист Александр Уржанов рассказывает о наследии Пальмина — а фотоотдел редакции показывает свои любимые снимки из его архива.

За свою долгую жизнь — 92 года! — фотограф Игорь Пальмин успел снять всемирно известных московских художников и безвестные московские окраины, живейшие портреты и свободную от человеческого присутствия архитектуру, горы Чечни и степи Бурятии, фотографии в цвете — и даже не черно-белые, а буквально бело-белоснежные пейзажи. Трудно представить себе более разнообразную тематику — но во всем читается авторский стиль, который можно описать так: он снимал историю, как будто не думая о том, что снимает историю.

Больше всего Пальмин известен как хроникер советского андеграунда 1960–1980-х. Посвятить свою жизнь фотографии он решил, когда ему было уже за 30, — он уже отучился на геолога и окончил операторский факультет ВГИКа. Этот же момент случайно оказался поворотным для советского неофициального искусства.

Пальмин снимает советских художников-нонконформистов, прежде всего Лианозовской школы, в момент их выхода из вынужденного подполья. После подавленной «бульдозерной выставки» и волны возмущения в западной прессе следует неожиданная оттепель. Через несколько недель андеграундным художникам разрешили войти в горком графиков, дали возможность заниматься своей работой и не считаться уголовниками-тунеядцами, и, что не менее существенно, предоставили выставочный зал на Малой Грузинской в Москве. Смотреть на запрещенное искусство пошли тысячи москвичей, к залу выстроились очереди — и эти очереди, и работы, и самих ошарашенных художников снимал Игорь Пальмин.

Более молодое поколение неофициальных художников таких привилегий не получило; кто-то из них вынужден держаться за официальную работу, типа места в издательстве, кто-то пытался уехать из страны. И эту генерацию Пальмин тоже снимает.

С разгромом авангарда СССР оказался выключен из актуального мирового искусства. На снимках Пальмина мы видим тех, кто восстанавливает эту связь. И они понятия не имеют, что их ждет. Не знают, когда и как кончится советская власть (и что она кончится), когда у нее будет настроение на оттепель, а когда на лютые морозы. Не знают, увидит ли кто-то их искусство и будет ли оно продаваться. Не знают, какая стратегия поможет выжить и сохранить себя: работать в подполье, совмещать искусство со скучной ремесленной работой, пытаться эмигрировать? В этом незнании и нерешенности — такая естественность, что именно эти кадры стали известны как канонические фотографии многих художников, от Эрнста Неизвестного и Лидии Мастерковой до Ильи Кабакова и Эрика Булатова.

Те же свойства — у многочисленных пальминских фотографий Москвы.

Если вы последовательно будете искать в интернете хронику советской городской жизни, разглядывая подборки на фотосайтах и в блогах, то заметите: снимки почти всегда укладываются в две категории. Первая — послевоенная визуальная «пропаганда с человеческим лицом», счастливыми улыбающимися людьми, мороженым в парке культуры и отдыха; такое любят в подборках «какую страну развалили». Вторая категория — социальная критика, не опубликованная в СССР или снятая западными репортерами: дефицит, галлюциногенные плакаты и муралы, недобро стреляющие глазом в камеру прохожие, гопники с сигами и непременно злобная старуха вместо классической babushka. И то и другое — конъюнктурные каноны своего времени, которые теперь мы воспринимаем как историческую правду: ну это же фотография!

Магия снимков Игоря Пальмина в том, что их не положишь ни на ту, ни на другую полочку — хотя снимает он тех же людей, те же улицы, те же детали безо всякой постановки. Пальмин жил буквально через дорогу от дома, где свои первые годы жизни провел я, и я запомнил окружающий мир — тогда он сводился для меня к этим нескольким улицам с панельками — ровно таким же: невыдающимся, но сложным. Где есть место и бытовой бедности, и роскоши собственного жилья (пусть и впятером на 44 квадратных метрах), и ледяной корке на асфальте, и теплому батону на палете в продуктовом. При этом Пальмин передает настроение в черно-белой гамме: его Кусково в конце сезона — это точнейшее впечатление московской осени, но без цвета кленов и запаха мокрого асфальта, впечатление, читающееся в одних силуэтах, композиции, свете и тени.

Эта Москва физически осталась на своем месте — те же панельные дома стоят по тем же адресам — и одновременно сохранилась только на этих снимках: просто сравните пальминские кадры с панорамой улицы Старый Гай от «Яндекса». Собянинский город — не только новые кварталы в 40 этажей, в тени которых новостройки 1970-х просто теряются; это и утепленные терракотового цвета панелями фасады, и усыпанные цветной щепкой клумбы, и вездесущие пункты выдачи заказов.

Непротиворечие моих детских впечатлений и снимков 40-летнего фотографа тем удивительнее, что в них каким-то образом сохраняется тревога не самых спокойных лет. На фото окраины 1987 года лежит печать почти деревенской сонливости, в которой ряды домов прикрыты метелью как одеялом; на фото той же окраины 1990-го — странное ощущение последних горбачевских месяцев, когда он пытался развернуть перестроечный курс вспять.

Даже путч 1991 года у Пальмина снят по-особому: вместо динамики новостного репортажа (которой вот-вот прославится фотослужба «Коммерсанта» под руководством Эдди Оппа) у Пальмина многоплановая картина с кучей сцен и персонажей внутри; что-то типа разворота из детской книжки, где одни стоят в магазине в очереди, другие с собакой гуляют — только тут и БТР, и шеренга улыбающихся военных, и совершенно бытовой диалог на переднем плане. Снова: микрокосм, сложный, но не унылый, и есть время объяснить все, если зритель найдет достаточно времени, чтобы остановиться и рассмотреть.

Игорь Пальмин снова и снова безошибочно, как наилучшую тропинку на свежем новогиреевском снегу, находил маршрут, одинаково удаленный и от пропаганды, и от конъюнктуры. Он не единственный: сегодня в Москве с этим замечательно справляется Александр Гронский, в пальминские времена в похожих обстоятельствах в Берлине возникло знаменитейшее агентство Ostkreuz. У Пальмина такой известности формально не случилось — но, что гораздо важнее в наше время, тысячи своих фотографий он сам выложил на фликр.

Нет там только одного. На маленькой выставке Пальмина в камерном музее Вадима Сидура на той самой московской окраине фотографии соседствовали с печными дверцами. Высотные кварталы вырастали на месте снесенных деревень, центр деревенского дома — понятно, печка, и в 1970-е они валялись под ногами как ракушки на берегу исчезнувшего моря. Никому особо не приходило в голову их собирать. Пальмину пришло.

Текст: Александр Уржанов