Мой папа умирал у меня на глазах 16 часов
Когда отец Любови Левиной тяжело заболел и стало понятно, что ему осталось жить совсем недолго, он попросил родных забрать его домой из больницы. Уйти из жизни он хотел дома в кругу родных, а не в больничной палате. Любовь исполнила его последнюю просьбу, а затем много часов наблюдала за тем, как у нее на руках умирал папа, борясь с желанием вызвать скорую и попробовать его спасти. Она рассказала «Холоду» о том, какой ценой ей далось такое решение, о хейте в соцсетях и о том, почему считает, что семья поступила правильно.
Он хотел уйти в окружении семьи и отказался ехать в больницу. Мы решили уважать его выбор
Папа желтеет
В январе прошлого года папа стал плохо себя чувствовать: приходил с работы в шесть часов вечера — он работал слесарем-инструментальщиком на механическом заводе — и сразу ложился спать. Ни на что другое у него не хватало сил. Помимо этого у него пожелтели кожа и белки глаз, вздулся живот.
Я этого своими глазами не видела: мне рассказывали сестра и мама. Они с папой развелись четыре года назад после долгих лет ссор из-за папиной алкогольной зависимости, но жить продолжали вместе. Я тогда отдыхала в другом городе — каждую зиму мы с мужем и детьми проводим несколько месяцев в теплых краях — и не очень представляла, как это, что папа желтеет.
И все-таки я настояла на том, чтобы папа прошел полное обследование в частной клинике в Челябинске, где мы все живем. Там ему поставили диагноз: цирроз печени. О причинах возникновения болезни в папины 58 лет врачи ничего не рассказали, но я думаю, что дал о себе знать алкоголь и то, что папа часто принимал сильнодействующие обезболивающие препараты, чтобы унять боль в суставах.
Из частной клиники папу отправили в государственную: сказали, что там есть аппараты для обследования, которых нет у них, а его следует срочно госпитализировать. Но в государственную больницу папу не положили, вместо этого назначили лечение таблетками. Почему так произошло, я не знаю: может, врач счел, что ситуация некритичная, а может, папа настоял на таком варианте лечения, так как не хотел оставлять работу и готовился к дачному сезону.
Мы думали, что все под контролем. Папа бросил пить, исправно принимал таблетки — по крайней мере, он нам так говорил. На видеозвонках со мной выглядел свежо, родственники тоже рассказывали, что он чувствует себя лучше, чем прежде.
Живот у папы как у женщины на девятом месяце беременности
Но спустя несколько месяцев ситуация ухудшилась. Я предполагаю, что папа стал пропускать прием таблеток. Возможно, потому что у него начались проблемы с памятью (у людей с тяжелым заболеванием печени возникает ухудшение когнитивных функций, поскольку токсичные вещества, которые обычно выводятся печенью, накапливаются в крови и достигают мозга. — Прим. «Холода»): он забывал поесть, а соответственно, и выпить таблетку.
В апреле у него умерла любимая кошка, и он снова стал пить. «Буську похоронил, так тяжко было, решил помянуть», — так он объяснил, когда я ругалась с ним по телефону.
В конце апреля папе стало хуже, и он снова пошел в государственную больницу. Врач признала, что его состояние обострилось, и предложила ему лечь в коридоре, так как мест в палатах не было. Папа отказался и вернулся домой. На следующий же день родные прислали мне фотографии, на которых он не был похож сам на себя.
«Боже, как он изменился! Почему никто не сказал, что все так серьезно? Почему никто не предпринял попытки отправить его в больницу? И почему я сама не была более настойчивой?» — думала я. Я вызвала скорую помощь к нему на дом, и его забрали в ту же больницу, где раньше якобы не хватало мест, и положили в палату. Через два дня я вернулась в Россию и поехала к нему.
Папу начали лечить препаратами, но потребовалось и оперативное вмешательство: ему прокалывали живот и выкачивали по несколько литров жидкости (при циррозе печени у пациентов часто возникает портальная гипертензия — повышенное давление в воротной вене, которое может повлечь асцит — скопление жидкости в брюшной полости. — Прим. «Холода»). Но это не помогало — у него путалась речь, он жаловался на ухудшение памяти и сна, из-за отеков его ноги были огромными, как у слона. Но больше всего меня пугал папин живот — он был как у женщины на девятом месяце беременности, пупок очень сильно выпирал, и казалось, что он вот-вот может лопнуть.
Жизнь в больнице для папы была невыносимой. Ему было сложно нагибаться, садиться и передвигаться, а туалет в больнице не был оборудован поручнями. Папа просился домой и жаловался на соседа, который из-за избытка токсинов в крови не понимал, что делает, и творил всякую дичь. Например, ходил в туалет посреди палаты или садился папе ночью на больной живот.
Держался бодрячком
Зная, как тяжело папе в больнице, я с разрешения врачей увозила его на несколько часов домой, помогала принять душ и сходить в туалет в комфортных для него условиях. Он очень радовался родным стенам, тому, что можно попить чай из любимой кружки и полежать на мягком диване. Когда у него были хорошие дни, я договаривалась с медбратом и отвозила его на дачу. Как только потеплело, он стал рваться к своим грядкам, помидорам и огурцам.
Несмотря на все сложности, он держался бодрячком, спрашивал, как на работе без него обходятся его ребята, хотел туда поскорее вернуться. Планировал поездку к своей сестре в Пятигорск. Только разве что понимал, что за границу не попадет. Ранее я обрадовала всю семью: купила родителям и брату с сестрой билеты в их первую заграничную поездку, и летом они должны были все вместе поехать в круиз по Персидскому заливу.
Папа провел две с половиной недели в больнице и в десятых числах мая его выписали, но ненадолго. Скоро ему предстояло пройти операцию по лигированию (наложение эластичных колец для перевязки кровеносных сосудов. — Прим. «Холода») вен пищевода — такая процедура нужна для того, чтобы снизить риск внутренних кровотечений.
Вне больницы врачи поручили ему соблюдать строгую диету и контролировать уровень жидкости — вести дневник: сколько выпил, сколько вышло. Папа планировал оформить инвалидность и встать в очередь на трансплантацию печени — для этого требовалось шесть месяцев не употреблять алкоголь. Но надежда получить донорскую печень имела мало общего с реальностью. Люди ждут органов долго, а к «алкогольным циррозникам» некоторые врачи относятся предвзято. Они полагают, что незачем расходовать здоровые органы на тех, кто может снова начать выпивать.
На случай, если трансплантации он так и не дождется, папа переписал на меня дом и машину и рассказал мне подробно о том, как и где хочет быть похоронен.
Папа перестал строить из себя оловянного солдатика
Мы с ним всегда были близки. Он здорово вкладывался в отношения со мной, моим братом и сестрой с самого нашего детства. Но папа был неэмоциональным человеком и не любил откровения. Однако во время болезни он перестал строить из себя оловянного солдатика и стал больше открываться. Рассказал мне о том, как сложно ему пришлось в 1990-е. В 1998 году папа стал заниматься мелкой коммерцией, задолжал бандитам крупную сумму денег и следующие 10 лет работал вхолостую — его зарплата уходила на погашение долга, и всю нашу семью содержала мама.
Обстановка в семье была напряженной. Чтобы рассчитаться с бандитами, папа продал квартиру, которая осталась ему в наследство от мачехи и которая должна была стать моей после моего совершеннолетия. Пытаясь совладать со стрессом, папа стал выпивать. Он и раньше легко мог выпить бутылку водки в нерабочий день или напиться в гостях у друзей. Но тогда стал пить еще больше: все чаще уходил в запои в нерабочие дни и праздники. В 2008 году папа наконец выплатил долг, и у нас стало получше с деньгами. Родился мой младший брат, папа стал вести более здоровый образ жизни. Летом катался на велосипеде, зимой — на лыжах. Но у него все равно осталась привычка заглушать стресс алкоголем.
Он был тихим и спокойным алкоголиком, никогда не буянил и не поднимал на нас руку. Но его зависимость все равно плохо на нас влияла — из-за нее родители развелись. Когда папа напивался, он становился навязчивым, и мне не нравилось с ним таким общаться. Когда я была беременна, я предупредила его, что буду общаться с ним только тогда, когда он трезв. Сама я, наблюдая за папиной зависимостью, пересмотрела свое отношение к алкоголю и вот уже три с половиной года как совсем не пью.
Папа рассказал мне и о разводе с мамой. После их расставания у нее началась новая жизнь, а он не мог принять, что их семьи больше нет. Но они поддерживали теплые отношения и после развода. Мама заботилась о папе и во время его болезни: навещала в больнице, привозила еду и стирала его вещи.
Сама папа рос в неполной семье. Когда ему было 13 лет, умерла его мама — отравилась алкоголем. С тех пор он всегда мечтал, чтобы его дети жили в полной семье, с обоими родителями. То, что этого не получилось и что он потерял главную женщину в своей жизни, стало для него большим ударом.
«Надо делать ноги»
В июне папу положили на операцию. Он тогда совсем плохо выглядел, из крепкого мужчины превратился в обтянутый кожей скелет. Операция прошла удачно, но восстановление было тяжелым. Однако там в больнице папа не принимал препараты для больной печени.
В его организме накапливались токсины, папа терял память, перестал контролировать мочеиспускание. У него не получалось стоять на ногах, тряслись руки, и он не мог есть без посторонней помощи — опрокидывал на себя еду. Мы приезжали и кормили его с ложечки, давали ему таблетки и просили перевести его обратно в гастроэнтерологическое отделение.
В хирургическом отделении персоналу было наплевать на папу. Однажды, приехав к нему утром, мы обнаружили его в потерянном состоянии в очереди на КТ головного мозга. Оказалось, что накануне вечером у него пошла кровь из носа, он попросил медсестру ему помочь, а она сказала написать родственникам и попросить привезти капли. Папа не нашел телефон, хотя тот лежал у него на тумбочке, не увидел, что мы звонили, и сам нам ничего не написал. В итоге тампонаду ему поставили только утром после того, как он потерял много крови и впал в беспамятство. На КТ мы пошли все вместе: к счастью оно показало, что с головой все в порядке.
Когда папа был в сознании, твердил: «Отсюда надо делать ноги». Через неделю его выписали из хирургического отделения и поместили в гастроэнтерологическое, где возобновили его лечение. Под капельницами папе ненадолго стало лучше, но потом все опять вернулось на круги своя. Вскоре нам сообщили, что не видят смысла выпускать его из больницы, и мы поняли, что это конец.
После очередной откачки жидкости папе стало совсем плохо. Он разделся и стал ходить по отделению, требуя вернуть его домой. Чтобы успокоить его, медработники дали ему снотворное, под действием которого он проспал больше суток. После этого эпизода врачи сказали нам, что скорее всего папа продержится всего несколько дней.
Максимальный срок, который ему давали, — три месяцаМы с мамой не хотели рассказывать папе о том, что он останется в больнице до самого конца, чтобы не расстраивать. Но моя сестра настояла на том, что он должен знать правду. Папу удручало осознание того, что свои последние дни он проведет совсем не так, как ему хочется. Но он пытался не подавать виду, согласился продолжить терапию — сделал он это, я думаю, скорее ради нас. Была бы его воля, он бы уехал к себе на дачу и провел бы последние дни на свежем воздухе, подальше от капельниц и больничных стен.
Зная это, я пыталась договориться с врачом, чтобы его, как и раньше, каждый день выпускали из больницы на четыре часа, но врач объяснила мне, что это слишком большой риск для больницы. Она предложила выписать папу, чтобы мы самостоятельно его лечили: таким образом все риски лягут на нас.
Я согласилась и сообщила папе, что его через три дня выписывают, мы поедем домой к сестре, где она все устроит, как это и следует для больного человека, и будем ездить на терапию в частную клинику. Папиной радости не было предела.
«Пойдемте домой, побудьте со мной рядом»
В день выписки он чувствовал себя хорошо, разве что жаловался на изжогу. А на следующий день его стошнило кровью. Крови было очень много — я такого никогда не видела и очень сильно испугалась. Мы с сестрой поняли, что у папы открылось внутреннее кровотечение и счет идет на часы.
Несмотря на его заверения, что все хорошо — мол, он просто переел черешни — и просьбы не вызывать скорую, я ее вызвала. Сказала ему, что обязана так поступить, но решение поехать в больницу или нет, остается за ним, и я его выбору доверяю. «Сделаешь, как считаешь нужным», — сказала я ему.
Фельдшеры довольно быстро приехали на вызов и подтвердили наши опасения. Они сказали, что это внутреннее кровотечение и надо срочно госпитализироваться. Папа понимал, что все серьезно, и тем не менее подписал отказ от госпитализации. «Если кровотечение усилится, вы потеряете сознание и своими ногами отсюда уже не уйдете», — предупреждали папу. «Я все осознаю, но никуда не поеду», — отвечал он. Для мамы и сестры его отказ был шоком.
«Мы за тебя боремся, а ты отказываешься от помощи», — говорили они и умоляли его поехать в больницуНо папа был непреклонен. Я понимала, что исход предрешен — он умрет. Вопрос в том, прислушаемся ли мы к нему и позволим уйти так, как он хочет, или отвезем в больницу против его воли.
Еще за три года до болезни у нас с папой зашел разговор о главных страхах в жизни. Он признался, что больше всего на свете боится остаться один в пустом доме. И я понимала, что если настою на госпитализации — реализую его главный страх.
В итоге скорая уехала. Папа попросил отвезти его домой из квартиры сестры. Несмотря на опасения, что он после этого попросит отвезти его еще и на дачу, мы решили сделать это. Позвали на помощь своих двоюродных братьев, погрузили папу в машину и потом подняли его без лифта на пятый этаж сталинки, где он жил.
В машине у нас с папой состоялся серьезный разговор:
— Ты осознаешь, что умираешь? — спросила я. — У тебя внутреннее кровотечение, и если с этим ничего не делать — гарантирован летальный исход.
— Я все понимаю и хочу умереть дома.
— Мне больше не вызывать скорую?
— Когда будет нужно, она сама приедет, а сейчас пойдемте домой, побудьте со мной рядом.
Лежали в обнимку
У себя в квартире папа лег в кровать. Он общался и шутил с нами несмотря на то, что его постоянно рвало кровью. Папу мучила жажда, мы поили его по столовой ложке воды каждые пять минут. Потом приехали мой брат и мама, папа попросил ее лечь с ним и обнять его. Они долго так лежали в обнимку. Папа так прощался с нами: у каждого была возможность полежать с ним, провести время вдвоем, сказать важные слова, окружить его заботой и любовью.
Все это походило на процесс домашних родов, но наоборот. Бережно, как принимают детей в этот мир, мы провожали папу в мир иной. Меняли ему памперс и вытирали кровь, включали его любимые песни и читали молитвы.
Мы поддерживали папу, но самим нам было тяжело. Наблюдать за тем, как умирает твой близкий человек, страшно и дискомфортно. Постоянно срабатывает импульс: надо спасти, надо помочь. Мама несколько раз заходила к нам с папой в комнату и говорила: «Может, теперь вызовем скорую?» В какой-то момент я не выдержала и сказала, что она может вызвать, если считает нужным, но я в этом участвовать не буду.
Но, конечно, сомнения относительно того, правильно ли я поступаю, посещали и меня. В какой-то момент я даже задалась вопросом, а не убиваю ли я своего отца. Но я ответила себе, что уважаю папин выбор и позволяю ему уйти так, как хочет он.
У меня никогда не было такого опыта: я не знала, как ухаживать за умирающим человеком, чего ожидать. Понять, что испытывает папа, мне помог ChatGPT. Когда я спросила, он расписал, через какие фазы проходит человек с внутренним кровотечением и сколько времени длится каждая из них.
Вечером папа перешел в состояние комы. Сердце все еще билось, он дышал, но не реагировал на наши слова. Мама с братом ушли к себе, а мы с сестрой остались с папой — лежали все на одной большой кровати. Мы держались и не засыпали до последнего, но под утро нас «вырубило» — все-таки целый день мы провели в стрессе и слезах.
В четыре утра я открыла глаза и увидела, что сестра не спит. Она сказала, что тоже заснула и проснулась из-за того, что у папы изменился ритм дыхания. Мы поняли, что это конец. Так оно и было. Сестра повернулась на бок и обняла папу, я прижалась к ней и обняла их обоих.
Папа сделал последний очень глубокий и громкий вдох и больше не дышалМы полежали с ним еще пять минут, но дыхания не было. Сестра пошла будить маму и брата, а я — звонить в скорую и полицию.
Смерть случится с каждым из нас
Я считаю, что уйти в любви, дома, на своей кровати в окружении детей и даже бывшей супруги — большая привилегия. Большинство людей умирает не так. Я сама стала задумываться о том, как хочу уйти из жизни. Когда люди умирают, у родственников, как правило, нет на руках инструкций — как проводить человека, что делать с телом, как хоронить.
При жизни такие вопросы обычно не обсуждаются. Помню, как сама разозлилась, когда на старте наших отношений мой муж сказал мне невзначай, что хочет быть кремирован, когда умрет. Мне казалось диким говорить о смерти, пока мы живы.
Сейчас я понимаю, что обсуждать такие вещи необходимо. Мы с мужем откровенно поговорили о том, как хотим уйти из жизни и быть похоронены. Обменялись паролями к телефонам, логинами от банковских приложений и карточек, чтобы иметь возможность с легкостью решить финансовые и юридические вопросы в случае смерти одного из нас. Никогда не хочется думать о болезнях или внезапных и страшных ситуациях, которые могут случиться, но я считаю, что это надо делать, чтобы в случае чего быть готовыми.
Смерть случится с каждым из нас, но эта тема табуирована в обществе и никто открыто о ней не говорит. Я решила разорвать этот шаблон и подробно рассказывала о папиной болезни, о нем самом и его уходе у себя в блоге. Рассказывала, что чувствовала, какие у меня случались внутренние диалоги с самой собой. Многие люди писали мне, что таким образом я перевернула их отношение к смерти — что это, оказывается, вовсе не обязательно про страх и одиночество.
Но комментарии, конечно, были разные — не только поддерживающие и положительные. Какие-то люди писали мне, что от моего контента «попахивает статьей», другие и вовсе не стеснялись в выражениях.
Писали, что я чокнутая курица: убила отца и еще выложила это на всеобщее обозрениеТакая реакция неизбежна, когда выкладываешь рилсы — контент, который имеет свойство «залетать» и «вируситься», — на деликатную тему. Я давно веду блог и умею не реагировать на чужое мнение. Я понимала, что люди, которые писали, что я бросила папу умирать, беглым взглядом изучили пост и сделали такие выводы.
Всего про нашу с папой историю я выложила три рилса, один из них собрал 10 миллионов просмотров — и очень разные реакции. Помимо критиков под постом отметились реаниматологи, которые благодарили меня за то, что я прислушалась к папиным последним пожеланиям. Они говорили, что лучшее, что можно сделать для умирающего любимого человека, — это позволить ему уйти дома. Слова поддержки писали работники больниц и скорой помощи, и оставила даже девушка, которая ставила папе капельницы в больнице. Ролик так завирусился, что превратился в своеобразную программу «Жди меня».
Больше не получится приехать к папе на чай с пирожками
Последние папины часы я выдержала, как я считаю, очень стойко. Я оставалась в фокусе, решала задачи и не показывала ему, что мне страшно. Режим собранности и даже некого хладнокровия оставался со мной и во время похорон. Я еще думала: «Ничего себе, вот это я преисполнилась! Никаких эмоций и истерик». Я до сих пор задаюсь вопросом, как выдержала тот день, не испугалась и не увезла отца в больницу.
Но то состояние было временным. Психике нужно было очень многое переработать, и постепенно эмоции стали выходить наружу. Когда я занималась папиными делами, разбирала его вещи, закрывала на зиму дачу, продавала его машину и монтировала ролики о нем — я ревела. Были ночи, когда он мне снился и я не спала до утра: думала о нем и плакала.
Мне кажется, что в тот день я в одночасье повзрослела. Из моей жизни навсегда пропала возможность заехать к папе на чай с пирожками, поболтать с ним и почувствовать себя маленькой девочкой. В последние несколько лет у него умирали одноклассники и ровесники, но я никогда не задумывалась о том, что смерть коснется и его. Для меня до сих пор шок, что я больше его никогда не увижу. Получается так, что я живу, живу, а потом меня резко накрывает это осознание, и я вновь это все проживаю и выплакиваю.
Маме, брату и сестре тоже очень тяжело. Мама рассказывает мне, что часто включает грустные песни, вспоминает их с отцом совместную историю и плачет. Брат говорит, что не понимает, как ему дальше жить: с уходом отца он потерял чувство опоры. Но тот факт, что мы с папой были все вместе в его последние часы, очень нас сплотил. Мы не прячем слезы и эмоции, разговариваем о папе и поддерживаем друг друга.
Все мы считаем, что, несмотря на сомнения, поступили правильно и что выполнить папину последнюю просьбу, позволив ему уйти в кругу семьи, было верным решением.
Автор: Инга Ольшанская
Фото: предоставлено Любовью