Оригинал материала
Знак расставания с несвободой
Лев Шлосберг* — о том, когда его тюрьма станет музеем
Тюрьма в Пскове. Фото: media.informpskov.ru
18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛЬВОМ МАРКОВИЧЕМ ШЛОСБЕРГОМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛЬВА МАРКОВИЧА ШЛОСБЕРГА
Утром 6 декабря, первом для меня в следственном изоляторе, заместитель начальника СИЗО, пройдя вместе со мной в камеру после проверки, сказал: «Эта камера теперь — ваш дом. Нужно поддерживать в нем порядок». Обстановка дома была, конечно, непривычной.
Но довольно быстро, буквально за два-три дня, я понял, что, несмотря на перемещение в СИЗО, чувство дома у меня никуда не исчезло. Это не то чувство, которое привязано к конкретным стенам — семейным или казенным, — нет, это мое чувство Пскова как дома.
До ареста в СИЗО я не мог это предположить. Находясь в Псковском тюремном замке, я чувствую себя дома, потому что я в Пскове.
Чувство родного города незримо прошло сквозь стены тюрьмы и тихо сказало мне: «Ты у себя дома. Будь спокоен. Я вместе с тобой». Я почувствовал это и понял.
Много событий в жизни нашей семьи связано с улицей Некрасова. Здесь с дореволюционных времен и до 1974 года стоял дом, ставший домом семьи Алесиных в 1938 году, куда старый полиграфист Мендель Алесин со своим 16-летним внуком, моим будущим отцом Марком, вернулись из эвакуации в 1945-м.
Здесь второй век стоит здание бывшей 2-й, затем 8-й школы (при строительстве в начале ХХ века — Мариинская женская гимназия, сейчас — Псковский технический лицей), где до и после войны преподавал мой дед, художник и педагог Евсей Беркал, здесь учились его дети — сын Хонэ (выпускник 1941 года, прошедший всю войну) и дочь Бронислава, моя мама, учившая потом детей в этой же школе химии и биологии. Здесь я сам провел 10 школьных лет с 1970-го по 1980-й, здесь училась моя сестра Ирина.
На этой же улице (на месте нынешнего здания телефонной станции) стояло здание Псковского загса, где мои родители поженились в 1962 году.
На этой же улице — Дом Советов, в котором я отработал депутатом Псковского областного собрания с 2011 по 2021 год, это было место моего представительского служения.
На этой же улице с 2015 года работает офис Псковского «Яблока», здесь осталось мое рабочее место.
И на этой же улице — псковская тюрьма, где я оказался сейчас. Многие члены нашей семьи ходили рядом с этим зданием, а я оказался внутри него. Но я чувствую себя дома в любом здании на этой улице, в любом месте Пскова. Это мой город, в нем нет для меня чужих мест.
Псковский тюремный замок — одна из первых так называемых регулярных построек, появившихся в Пскове в результате перепланировки города согласно генплану, утвержденному Екатериной Второй в середине 1770-х годов. Почти прямые улицы Гоголя и Некрасова (под другими названиями, конечно) появились именно тогда на месте старых кривых псковских улочек, выросших из Средневековья. Весь Псков перепланировать на «квадраты» не удалось, потому что для этого требовалось сносить целые кварталы, но пространство между улицами Петропавловской (ныне Маркса), Губернаторской (ныне Некрасова), Михайловской (ныне Спегальского) и Ивановской** (ныне Гоголя) появилось именно в конце XVIII века и было отведено в дальнейшем под большое казенное заведение — тюрьму.
Проект здания Псковского тюремного замка, как и всех общественных зданий в ту эпоху, был утвержден высочайшим (императорским) одобрением. При этом само здание было типовым, в каждом городе проводилась привязка проекта к местности.
Псковский тюремный замок — памятник культуры регионального значения. Я никогда не интересовался его историей детально, а сейчас вижу этот комплекс зданий изнутри. В этом пространстве — огромное число артефактов, готовых музейных вещей. Не знаю, включены ли они в предмет охраны памятника как параметры архитектуры самого здания. Двери камер с коваными замками, на которых срослись между собой десятки слоев масляной краски. Кованные вручную засовы с завитушками. Огромных размеров накладные замки с 15-сантиметровыми ключами, сами ключи с большими кольцами и крупными бороздками. Подлинные решетки на окнах начала XIX века, вросшие в стены во время их строительства. Металлические лестницы. Металлические решетки почти на каждом проеме.
Всё это создает уникальный интерьер, в котором при желании можно снимать фильмы хоть про ХХ, хоть про XIX век, нужно только задрапировать электронику. Всё это торжество металла звучит ежеминутно: лязгает, гремит, стучит, звенит и скрежещет. Металл издает все возможные виды звуков, говорит на своем языке. Эти звуки можно записывать на фонограммы для кино и театра. Всё подлинное.
Псковский тюремный замок — практически готовый музей нескольких эпох, причем музей достоверный, в котором ничего не надо имитировать.
Надо просто сохранить это пространство, почти готовый тюремный лофт, и насытить его экспонатами, сохранившимися в архивах разных учреждений, освоить тактично и аккуратно территорию с мощной самостоятельной исторической и культурной энергетикой.
Сколько эпох прошло в этих стенах. «Дней александровых прекрасное начало». Холодные десятилетия Николая Первого. Великие реформы Александра Второго, в том числе падение крепостного права. Откат и замедление страны при Александре Третьем. Наполненная трагедиями эпоха Николая Второго: первая в ХХ веке русская революция 1905–1907 годов, катастрофа Первой мировой войны, падение самодержавия. Затем — большевистский переворот в 1917-м, Гражданская война, во время которой Псков вместе с тюрьмой переходил из рук в руки белых, красных, шальных отрядов Булак-Балаховича и немцев. НЭП с его надеждами. Сталинские репрессии. Немецкая оккупация времен Второй мировой войны, снова сталинские репрессии, эпохи Хрущева и Брежнева, издыхание советской системы, крах СССР, неполное десятилетие Ельцина и вся первая четверть XXI века — при Путине с первого дня.
Менялись государственный строй и политические системы, главы государств и правительства, флаги в городе, власти всех уровней и видов возвышались и уходили в историю, но тюрьма (именно такая, какая была построена в начале XIX века) оказалась нужна всем властям без исключения. Всех устроили эти стены. Никто не решался изменить тюрьму, никто не отказался от тюремного замка. И тюремный замок пережил всех.
Люди в этих стенах сходили с ума от одиночества и отчаяния, рыдали, сознавались и каялись в несовершенных преступлениях, кричали и умирали под пытками, молили о пощаде, молчали как камни, отказывались от предательства, мечтали о свободе и выходили на волю. Все здешние стены — свидетели тысяч и тысяч судеб, память о многих из которых история не сохранила.
Здесь нужно делать музей, конечно, когда власти (кто знает когда?) задумаются о другом, современном укладе тюрьмы — как места, от которого не стоит зарекаться никому и никогда.
Феномен русской тюрьмы найдет своих исследователей, потому что тюрьма в ее нынешнем виде, тюрьма как узилище стала частью русского культурного кода, вошла в русскую политику.
Тюрьма стала образом и прообразом самого государства, вошла в устои государственной власти, уклад общественной жизни.
Расставание России с таким образом тюрьмы и самой жизни — это расставание с несвободой, пропитавшей весь воздух над страной, где на каждом кладбище похоронены те, кто сидел.
В будущем музее Псковского тюремного замка, конечно, не получится сохранить все следы бытования человека. Слезы высохнут, реставрация скроет шрамы эпох, музейные софиты облагородят даже саму смерть, живущую в этих стенах. Но музей тюрьмы необходим — для осмысления пройденного и как дань памяти тех, чьи жизни оборвались в этих стенах, как искупление грехов, как знак расставания с несвободой, как символ выхода страны из заключения на волю.
А новый следственный изолятор надо окружить парком, деревья в котором будут шуметь у тюремных окон, напоминая людям и по ту, и по эту сторону решетки о скоротечности жизни.
Лев Шлосберг*, Псковский тюремный замок