Оригинал материала
Русский националистический консенсус
Большинство националистов полагает: российская нация — это полиэтничная система, возглавляемая русскими
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ
18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ МЕДИА-ПРОЕКТОМ «СТРАНА И МИР. SAKHAROV REVIEW» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА МЕДИА-ПРОЕКТА «СТРАНА И МИР. SAKHAROV REVIEW»
Для любого националиста принципиально важен вопрос, в интересах какой именно общности он выступает. Представления русских националистов о том, «кто такие русские» и что означает быть русским, сильно эволюционировали за постсоветский период. Медиапроект «Страна и мир. Sakharov Review»* продолжает обзор идей постсоветского русского национализма, начатый в статье «Кто вы? Русские?»
На момент краха СССР
Русский национализм зарождался в Российской империи, которая не была национальным государством вообще и национальным государством русских в частности. По мере зарождения и развития национализма в ней разворачивались дебаты о значении слова «русский». Эти дискуссии были далеки от завершения, когда большевики перевернули доску и стали строить империю на других основаниях.
К исходу 70-летнего советского правления сформировалось различение политической нации и этничности (пусть они и назывались по-другому). Политическую нацию описывал концепт «советский человек», включавший представления о гражданстве и идеологическую лояльность. Одновременно советская власть институциализировала и вдолбила всем в голову определение этничности. В СССР она называлась «национальностью» и определялась по родителям, то есть по крови.
Изначально «национальность» писалась в документах как попало, но к исходу советского периода основная масса граждан ориентировалась на «национальность по паспорту». На вопрос «ты кто?» люди до сих пор нередко начинают отвечать что-то вроде «наполовину русский, на четверть украинец, а на четверть еврей». Это соответствует пониманию этничности по крови. Подразумевалось (хотя официально не утверждалось), что «национальность» — это органическое и наследуемое свойство.
При этом в СССР «национальность», в том числе «русский», не была ни признаком или свойством гражданства, ни синонимом политической лояльности. Это место занимал «советский человек».
Для многих людей этническая самоидентификация или идентификация друзей и приятелей оставалась довольно условной. Зато «национальность» как категория размышлений на общественные темы оказалась вполне устойчивой. Это относилось не только к наиболее острым разграничениям — например, с евреями или грузинами, — но и с украинцами и белорусами, проведение реальных границ с которыми было для русских весьма проблематичным. Николай Митрохин* в книге о русском национализме послесталинского советского времени («Русская партия. Движение русских националистов в СССР. 1953–1985 годы») приводит пример русского националиста и аппаратчика ЦК 1970-х, который жаловался, что русских в его отделе было едва 40%, а среди остальных называет евреев, украинцев и белорусов.
Когда СССР стал трещать по швам и возникла перспектива возникновения России как государства, отделившегося от части республик (от какой части, тогда было еще неясно, но именно тогда советские «титульные национальности» стали обретать потенциал политических наций), возникло недоумение: как же будет в этой новой России определяться общность ее граждан и насколько для этого годится слово «русский». Для тех, кто называл себя русским националистом (в тогдашней терминологии — национал-патриотом), этот вопрос был наиболее острым.
В соответствии с позднесоветской традицией первым и самым очевидным ответом на этот вопрос был ответ «органический». Считалось, что «национальности» естественны, биологически наследуются и восходят к древней родовой традиции. Такое понимание этничности называется примордиалистским. Несколько сбоку органическое понимание нации поддерживала набравшая в те годы популярность теория этногенеза Льва Гумилева.
У органической версии «русскости» были и остаются три проблемных места.
-
Первое: как быть с «метисами», насколько они русские?
-
Второе: как быть с украинцами и белорусами, которые в предполагаемой древности вроде бы были с русскими одним народом, и он назывался русским (мы говорим здесь не об исторических фактах, а о доминирующих представлениях)?
-
Третье: как быть, например, с генералом Багратионом? Это русский генерал или «младший брат»?
Решения предлагались разные, но обсуждение обычно не отходило далеко от привычного кровного понимания «национальности», включая и русскую.
В начале 1990-х, писала социолог Леокадия Дробижева, массовая самоидентификация как россиян была очень слабой, а этническая — очень сильной. Даже в конце 2000-х годов этническая самоидентификация все еще оставалась более сильной, чем гражданская, но они хотя бы были сопоставимы. После распада СССР мы понемногу отходили от построенной в советское время органической концепции этничности, в том числе, в самоопределении русских. Но в начале 1990-х оснований для неэтнического национализма было еще слишком мало. Поэтому его почти и не было.
1990-е годы
При анализе мировоззрения уже вполне развитого движения русских националистов середины 1990-х было видно, что этноцентризм был свойствен практически всем таким организациям. В первую очередь они были русскими в этническом смысле (это предполагало и этно-ксенофобию, практически всеобщую). Этничность по умолчанию понималась по крови. Правда, прямым текстом это говорилось не у всех. В числе тех, кто понимал этничность так, были, например, неонацистская Народная национальная партия (ННП), открыто расистский «Союз венедов» и главная организация десятилетия — Русское национальное единство** (РНЕ).
В документах националистов 1990-х почти невозможно обнаружить определения «русскости», противоположного примордиалистскому, — как политической или культурной общности. Хотя редкие исключения были. Такого понимания придерживался, например, Сергей Бабурин. Поэтому он и партию свою называл «российским», а не «русским» союзом, что было весьма нетипично для 1990-х.
Некоторые старались возвыситься над этническим аспектом национализма, перенося акцент на религию, как организации неоязычников и православных фундаменталистов, или на величие державы, как ЛДПР и некоторые другие, но от определения этничности по крови все равно не уходили. Например, нацболы*** середины 1990-х могли называться «националистами советского народа», но полагали, что президентом обязательно должен быть русский (в крайнем случае — наполовину украинец или белорус).
Более ловкие Проханов и Дугин — им бы подошло название «националисты евразийского народа» — всячески уклонялись от определения «русскости», так как им это только помешало бы.
«Отцы-основатели» постсоветского русского национализма — НПФ «Память» Дмитрия Васильева — говорили об «этнической чистоте» и преемственности к арийской расе. Но одновременно подчеркивали, что «русская нация» не тождественна «русской цивилизации», а является ее основой. Честно говоря, и сейчас большинство националистов сказали бы то же самое, разве что с меньшим акцентом на православие и тем более на монархию, чем у Васильева.
Отдельной важной темой было соотношение понятий «русский» и «славянин» или хотя бы восточный славянин. Конечно, значительная часть националистов, в том числе РНЕ, всегда включала украинцев и белорусов в состав русских. Но далеко не все. Не реже говорилось о родстве и общности — но разных народов. Иногда общность могла пониматься и шире, как славяне вообще (например, в Национал-республиканской партии Юрия Беляева).
2000-е годы
Все эти партии постепенно отмерли. На смену им пришла волна наци-скинхедов. Идеологией этого движения во второй половине 1990-х был не собственно русский национализм, а гитлеризм в сочетании с западным белым расизмом и неонацизмом, писал Вячеслав Лихачев. «Славяне» упоминались в их текстах уж точно чаще «русских». Кто же такие русские, эту боевитую молодежь не интересовало.
Анализировавший взгляды разных наци-скинов в 2000-е годы Виктор Шнирельман полагал, что они тем не менее отчасти были русскими националистами, просто относили к русским всех восточных славян, причем со строгим отбором по расистским критериям.
Выделенные таким образом русские могли называться «русской расой» как часть белой расы. Термин «раса» был для наци-скинхедов куда важнее терминов «нация» и «национальность».
Поэтому они, например, могли одобрять отделение Северного Кавказа: важна не территория, а чистота крови.
Значимы были нередкие примеры, когда наци-скинами становились «метисы». За идейность и готовность к дракам им прощалась «расовая нечистота». В этом случае раса могла пониматься и в культурном смысле: человек как бы мог стать «белым» усилием воли, но важно было сильно подтвердить это делами, а не просто сделать самозаявление (иначе какой это был бы расизм). Понятно, что единой идеологии у наци-скинов не было — были разные ее варианты. Понятие «белый» определенно доминировало над понятием «русский», даже понимаемым в сугубо расовых терминах.
Конечно, расистами в чистом виде могли быть не только скины. Например, с 2000 года стали появляться один за другим теоретические труды на эту тему начиная со сборника «Расовый смысл русской идеи». Из них можно составить целую библиотеку. К примеру, Андрей Савельев, видный деятель того времени, полагал, что русского надо определять и по крови, и по самосознанию, соответствующему «расовому типу». По его оценке, это должно было сократить численность полноценных русских чуть ли не вдвое. Но широкого влияния такие теоретики не оказали.
Самиздатские журналы скинов тем более не должны были оказать широкого влияния, но именно на основе этого движения выросла главная организация русского национализма 2000-х — Движение против нелегальной иммиграции*** (ДПНИ). ДПНИ предпочитало говорить о «мигрантах», а не об «инородцах», заложив тем самым риторическую основу для русского национализма как минимум на два десятилетия вперед. Но при этом в ДПНИ понимали русских (как и остальные этнические общности) всё так же — «по крови», пусть и допуская отдельные исключения. Более того, учитывая бэкграунд своего актива, в ДПНИ не могли избежать заигрывания с риторикой белого расизма. Тем более что основными конкурентами ДПНИ тогда были организации, еще более открыто расистские.
Параллельно, с начала 2000-х, когда речь шла об авторитарной модернизации и в моде был некий умеренный консерватизм, в интеллектуальных кругах тоже обсуждали, что может быть русской нацией. К примеру, в «Серафимовском клубе» колебались между традиционным для русской мысли начала XX века несколько мистическим пониманием народной общности и представлением о гражданской нации с культурными подгруппами во главе с русскими, которые определяются не по крови, а по культуре.
В те же времена разрастался респектабельный «цивилизационный национализм», который, отталкиваясь от Тойнби, Хантингтона и других, стремился определить Россию как цивилизацию, а не как нацию. Соответственно, самоопределение мыслилось как культурное, не по крови. Культура при этом определялась по-разному, в зависимости от личных пристрастий авторов, но обычно — через историю и культуру империи. Называться наша цивилизация могла русской, евразийской, русской православной и т.д. В соответствии с этим ставились и акценты в ее определении.
В этой версии национализма вопрос об определении этнической русскости как бы «снимался». Теоретиками тут выступали Александр Панарин, Наталия Нарочницкая и другие, а политики-практики, такие как Геннадий Зюганов, старались аккуратно им следовать, хотя, конечно, иногда сбивались на биологизаторский подход к этничности.
Своеобразную версию понимания русскости выдвинул митрополит (до 2009 года) Кирилл (Гундяев). Его доктрина в целом лежала в русле «цивилизационного национализма», но была определенно центрирована на церковь. Это относилось и к идентификации русских: таковыми предлагалось считать людей русской культуры. Она, в свою очередь, определялась по «причастности к православию» —
не по крещению, не по степени воцерковленности, а по некоей идейной или культурной ориентации. При этом внутри общности русских допускалось наличие «не причастных» к русской культуре, но они рассматривались как маргинальные.
В 2007 году вышла книга «Русская доктрина». Это был масштабный концептуальный проект русских националистов, претендовавший на статус программы широкой неформальной коалиции, которая должна была стать «поддержкой Кремля справа». В этой книге была предпринята попытка посредством некоей игры словами совместить представления о нации и о цивилизации.
Авторы различали «народ», определяемый по крови, и нацию. Русская нация включала любых инородцев, ставших «русскими по духу». Более того, дружественные народы объявлялись «русскими этническими меньшинствами» и тоже включались в русскую нацию. Эта широкая русская нация и называлась «русской цивилизацией». Говорилось также, что «русский» — это не свойство от рождения, а состояние, до которого надо подняться. Но вместе с тем предполагалось, что все русские по крови это уже сделали, кроме разве что русофобов. Впрочем, эта хитроумная комбинация разных высказанных до того подходов оказалась не востребована: предполагаемая коалиция не сложилась ни в 2007-м, ни позже.
Другие акторы 2000-х и начала 2010-х годов, например, национал-демократы (нацдемы), какое бы место они в развитии русского национализма ни занимали, оригинального понимания русскости не привнесли. Главный автор нацдемов, Константин Крылов, определял русских просто по крови, как и малограмотный юный неонаци: стать русским мог разве что «полукровка», и то лишь тот, кто полностью отринет свою «другую половину». Чуть позже популярный у читающей публики блогер Егор Просвирнин готов был слегка расширить определяемый по крови круг русских за счет тех не русских, кто готов активно влиться в авантюрно-имперскую историю великой державы: Просвирнин видел российскую историю несколько по-нацбольски.
С середины 2010-х движение русских националистов находилось в столь быстро прогрессирующем упадке, что новых представлений о «русскости» оно уже не порождало.
Взгляд из Кремля
В 1990-е и 2000-е годы российские власти не вступали в подобные споры, ограничиваясь усвоенными с советских времен заклинаниями про «дружбу народов», а потом еще и про толерантность. Но в 2011–2013 годах в противовес разным этнонационализмам, включая русский, была официально сформирована концепция России как «нации-цивилизации», состоящей из множества народов, среди которых русский — «системообразующий». При этом в официальных документах не давалось никаких пояснений, как определять и различать «народы», включая русский. Зато в них много говорилось о взглядах (например, на самоидентификацию) и о проблемах русских («сложное социокультурное самочувствие русского народа, неудовлетворенность его этнокультурных потребностей»). По общему впечатлению от документов, «народы», то есть этничность, все-таки понимались не в биологическом смысле, а как культурная идентичность; это относилось и к русским.
Совсем за кадром оставался вопрос, следует ли понимать этничность как самоидентификацию, как это принято в законе о переписи, или как определяемую другими характеристику. Это было не столь принципиально для отношений и различений внутри России — скажем, русских и татар. Применительно к «русскости» эта коллизия могла иметь значение разве что для той части идеологов казачества, кто полагал его отдельным народом (остальные считали казаков русскими или не воспринимали их в этнических категориях). Вне России основными концептами были «русский мир» как культурная общность, связанная с устоявшимся термином «русскоязычный», и «соотечественники» как правовая категория. В обоих случаях определения «русскости» не требовалось.
По-настоящему проблема возникла только в связи с Майданом и последующими событиями в Украине. К этому моменту не существовало общепринятого представления, как соотносятся «украинство» и «русскость». Националисты, бурно обсуждавшие в 2014 году, как относиться к происходящему в Киеве, в Крыму и на Донбассе, разделились в плане выбора стороны. Но этот выбор не предопределялся тем, как спорящие понимали украинцев — как часть русского народа, как отдельный народ, несколько разных народов или как-то иначе.
Тем, кто выступал от имени государства, было даже сложнее, чем независимым националистам. У политического руководства не было проблемы с выбором стороны в конфликте, зато была проблема с определением другой стороны в этнических терминах.
Понимание Украины как отдельного государства со своим отдельным «народом» к тому времени уже прочно сложилось. Поэтому говорить можно было только о защите «русского мира» в соседней стране, избегая называть стороны конфликта «русскими» и «украинцами»: это выглядело неправдоподобно, и было политически невыгодным.
В отличие от Крыма, «возвращение» которого многосторонне идеологически обосновывалось, в том числе, и через современный этнический состав его населения, применительно к ДНР и ЛНР президент Путин еще в 2022 году говорил о защите такой общности, как «жители республик». Совсем избежать этнизации конфликта на Донбассе в официальной риторике было невозможно, конечно, но власти старались. Соответственно, можно было избегать и вопроса о том, не расширяется ли определение русских за счет украинцев или какой-то их части.
Ясность в этом вопросе после Майдана на уровне официального языка долго не наступала, но потом границы «русскости» все же были уточнены. В статье Владимира Путина «Об историческом единстве русских и украинцев», опубликованной в 2021 году, русские и украинцы понимались как две законно образовавшиеся политические нации одного «триединого народа». Такой подход открывал широкие перспективы в части обсуждения разграничения этих политических наций. Но одновременно он как бы позволял официально закрыть «на западном направлении» вопрос о том, чем является русский народ.
Белорусы в статье упоминались лишь раз, и к ним приложима та же логика автора. Автор статьи исходит из принципа признания этнической самоидентификации человека, но здесь логика единства дает сбой: политика культурной украинизации в Украине грозит уменьшением количества русских за счет смены самоидентификации частью украинских граждан.
Иначе говоря, «триединый народ» все же не совсем един — он состоит из трех народов. И, наверное, полную ясность в эту конструкцию внести просто невозможно.
Известный радикализмом своих высказываний Дмитрий Медведев настаивает, что украинцам следует «отказаться от противопоставления себя общерусскому проекту и изгнать демонов политического украинства», то есть вообще отказаться от отдельной политической нации. Но представление об украинцах как части триединого народа и здесь остается неизменным. Очень резко оценивая Украину как государство, Медведев избегает выпадов против этнокультурных особенностей «украинской ветви триединого народа».
Новые националисты 2020-х годов
Возрождающееся с начала 2020-х годов движение русских националистов может быть рассмотрено на трех уровнях. Верхний — «системные националисты» типа Константина Малофеева. За ними — лояльные Кремлю по всем основным вопросам новые движения типа «Русской общины». Альтернатива представлена анонимными группами радикалов, ориентированными больше на насилие, чем на идейные дискуссии, и критиками власти с позиций более радикального империализма, как арестованный Игорь Стрелков. Есть и иные группы, некоторые существуют с 1990-х годов, но они малозаметны.
Есть ли в этом многообразии отличия в понимании «русскости» от предыдущего поколения русских националистов, ярко заявивших о себе 15–20 лет назад, и от официальной линии? Укажем кратко на доминирующие представления (многообразие взглядов ими не ограничивается).
Малофеевский «Царьград» делает акцент на возрождении империи, но русских при этом, как и официоз, понимает как культурную, а не расовую общность.
Она открыта для включения неславянских элементов внутри России и включает украинцев и белорусов. При этом подчеркивается острая необходимость противостоянии массовой миграции извне как угрозе русской культурной идентичности.
«Русская община» в целом следует тем же самым взглядам, а для представления о русском народе ссылается на программный текст Егора Холмогорова, который в понимании «русскости» делает акцент на создании русскими империи и на их этатизме. Также он упоминает генетический аспект определения этнической общности, сочетая определения русских по культуре и по крови. Собственное заявление администратора ТГ-канала «Русской общины» констатировало: «Для нас важны как русские по крови, так и по духу». Во избежание двусмысленности в понимании этой фразы «Русская община» поясняла, что «русскость» не определяется по национальности одного из родителей или по ДНК, даже цвет кожи может не иметь значения. Но затем говорится, что все же хорошо быть русским и по крови, и по духу, пусть даже не на 100%.
Любопытно, что ни «Русская община», постоянно защищающая православие, ни даже Малофеев, до недавнего времени один из лидеров Всемирного русского народного собора (ВРНС — «политическое крыло» РПЦ), не акцентируют внимание на православии как атрибуте «русскости». Тем более нет этого в официальных выступлениях властей. Православие редко встречается в контексте определения «русскости» и присуще только группам, которые, в первую очередь, позиционируют себя как православные. Даже сам патриарх Кирилл, как отмечено выше, удовлетворяется лишь «причастностью к православию» как атрибуту «русскости».
Взгляды на «русскость» среди националистов, которые резко критикуют власти за недостаточно активную националистическую политику или слабые военные усилия (пусть это люди, довольно разные в иных отношениях), определяются их акцентом, в первую очередь, на важности империи. Скажем, Игорь Стрелков понимает русских в культурном смысле, в смысле ориентации на мощь державы, которую видит полиэтничной. А радикально оппозиционный экс-полковник Владимир Квачков в части определения «русскости» и ее соотношения с российским государством еще в конце 2010-х, после освобождения из тюрьмы, говорил примерно то, что сейчас стало официальной позицией.
Умножившиеся с 2023 года группы подпольных неонаци, судя по их основным манифестам, рассматривают русских просто как одну из разновидностей белой расы, они — чистые белые расисты, будучи в этом, пожалуй, даже последовательнее наци-скинхедов 1990-х и 2000-х.
Подводя итог
Укоренившееся в советское время биологизаторское представление о «национальности», то есть об этничности, сохранилось на уровне обыденных суждений, но в политическом языке сейчас совершенно маргинализировано. Почти повсеместно и сверху донизу (за вычетом ставших малозаметными неонаци) этничность, в том числе и «русскость», определяется в культурным смысле. Варьировать могут представления о степени инклюзивности общности русских: насколько легко «стать русским».
Примерно в той же степени среди русских националистов по самопрезентации или по характеристикам извне, включая президента Путина, утвердился консенсус в представлении о российской нации как о полиэтничной системе, центрированной на русское «ядро» и в каком-то смысле возглавляемой русскими.
Почти столь же консенсусным является представление о триедином народе, хотя на уровне полемической и тем более бытовой речи националисту может быть трудно, особенно в последние четыре года, различать свое неприятие украинской политической нации и неприязнь к украинцам как этнической общности, что нередко приводит к довольно людоедским высказываниям в их адрес.
Таким образом, после первичных поисков 1990-х и конкуренции низового активистского расизма с интеллектуальным «цивилизационным национализмом» в 2000-е в 2010-е формируется, а после 2022 года закрепляется русский националистический консенсус. Это происходит под влиянием того выбора понимания русских и России, который делается в Кремле. Оппоненты этому консенсусу среди русских националистов сейчас не только маловлиятельны, но и малозаметны.