Оригинал материала
«Доносчик в каждую эпоху разный». Беседа Дмитрия Быкова с Натальей Громовой о судьбах литературы в эпоху дракона
Наталья Громова — вдумчивый архивист, публикатор и комментатор дневников Малахиевой-Мирович и биографии Ольги Берггольц «Смерти не было и нет». С апреля 2022 года Наталья Громова живет и работает в Израиле, издается вне России, и это ее сознательный личный выбор. Только что в Лейпциге в издательстве ISIA Media Verlag вышла ее книга «Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху дракона» — наиболее полная и наименее академичная биография самого любимого автора Громовой, перед которым она всегда чувствовала себя в долгу. Теперь этот долг возвращен, хотя бы отчасти. Постоянный автор Republic Дмитрий Быков поговорил с Натальей Громовой о Шварце, Берггольц, оттепели, Хрущеве, уехавших и оставшихся — тогда и теперь.
— Что именно наиболее привлекательно в характере Шварца? И откуда вообще берутся люди, физически неспособные солгать, участвовать в травле, оговорить коллегу? Он пишет, что просто не мог сказать публичную гадость об Олейникове во время проработочного собрания. Это воспитание или в самом деле особенная физиология, счастливое наследие?
— Шварц для меня уникален не только врожденной неспособностью лгать. Хотя и он был вынужден притворяться, это безусловно. Возьмем хотя бы его поездку на Беломорканал и участие в разнообразных съездах и писательских совещаниях.
— Я и не помнил, что он был на Беломорканале.
— Да, видите, как-то к нему не прилипло. У него в записках сказано: «По-настоящему описать это путешествие я не решаюсь, точнее, не научился еще».
Для меня же он замечателен сочетанием иронии, порой беспощадной, высоким состраданием к падшим — и ощущением собственной греховности. Для человека его времени это уникальный набор качеств, которые мне больше не встречались в той эпохе ни у кого. Как же он мог сказать что-то дурное об Олейникове, о котором и после его ареста, и потом — проливал кровавые слезы? Он его любил больше всех своих друзей. Не знаю, понимал ли это при жизни сам Олейников, который более всего был занят самим собой, романами и своим местом в литературе. Грех такое говорить о погибшем, но нравственный масштаб Шварца был намного выше.
Н.Н. Олейников, В.В. Лебедев, З.И. Лилина, С.Я. Маршак, Е.Л. Шварц, Б.С. Житков. Ленинград, 1926 год
— Иван Солертинский назвал Шварца «Ибсеном для бедных», чем очень его обидел. На самом деле Солертинский — Рескин для бедных, так мне кажется. Но чем диктовалось более или менее пренебрежительное, снобское, высокомерное отношение современников к Шварцу? «Сказочки» — говорили о нем, тогда как сказочками был соцреализм, а он был писателем уровня Андерсена и Диккенса, про Ибсена не говоря. Что мешало коллегам оценить его в полной мере? Ведь, по-моему, ценили его по-настоящему только Слонимский, Панова и Форш.
— Тут, мне кажется, история про то, что «лицом к лицу лица не увидать». Не могли они еще оценить уровень сказок Шварца. Да и сам он делал все возможное, чтобы к нему относились иронично. В нем была какая-то сверхскромность — конечно, с тайной мечтой о славе. Пантелеев вспоминает, как он сказал однажды, что совсем не ищет славы, — Шварц: «Ах, что ты! Что ты! Как ты можешь так говорить! Что может быть прекраснее… Слава!!!» Но он и сам был для себя загадкой, по-моему, и собственные шедевры были для него неожиданностью. Говорят, храбрый боится после опасности. Шварц сначала писал, а потом ужасался — но поздно, вещь уже была написана.
Шварц каждый раз и сам не знал, куда его вынесет тот или иной сюжет, поэтому метался, искал подтверждения в дневниковой прозе, что он писатель.
Но я бы не сказала, что его ценили так уж немногие. Услышать сквозь «сказочки» его особую философию было дано Малюгину, Козинцеву, Акимову, Алексею Герману — людям театра и кино в большей степени, нежели писателям. Слонимский оценил его только в воспоминаниях, после смерти. Про Панову — есть письмо, где она называет его одним из первых: «Умница, душа, может быть — первый писатель нашего времени (очень может быть, что так, если знаешь "Дракона" и "Тень"), ушел, как говорится, в расцвете таланта, в полной душевной бодрости и работоспособности».
Евгений Шварц
Но думаю, лучше всех из писателей его понимала Берггольц. А Форш… она всегда в нем любила юношу-импровизатора из Дома искусств начала 1920-х годов. Подлинный его дар разгадал Акимов, поэтому гонялся за ним с требованием писать взрослые пьесы. Но Акимов и сам был «инопланетянин», книжный человек. Шварц открывается так медленно, что даже перестроечное время выхолостило его, оставив только острую публицистичность и убрав из экранизаций и постановок его христианский гуманизм.
— Как вы сами оцениваете поэтический масштаб Берггольц — другой вашей героини? Мне она кажется, простите за выражение, физиологически огромным поэтом — так Шкловский говорил о Мандельштаме. Почему этот масштаб таланта не удержал ее от алкоголизма? Но главное — почему она выдержала 1940-е и окончательно деградировала в 1950–1960-е? Многие ведь выдерживали сталинизм, но начали буквально сходить с ума, когда обманула еще и оттепель.
— Мне непросто говорить о ее стихах, потому что мне нравятся только отдельные из них. Они мне кажутся излишне прямолинейными. Корнилов (первый муж Ольги Берггольц. — Republic) был намного ярче и талантливее ее. Но она талантлива в ином: она особенный человек и поэт периода катастрофы. Притягательна — и для друзей, и для любовников — открытостью, смелостью, честностью. Тем, что исполнила свою судьбу. Взяла на себя ответственность за безмолвных, безголосых жителей умирающего блокадного города.
Шварц глубже всех понял ее характер и душу, и они оба, независимо друг от друга, стали хроникерами длящейся катастрофы.
Ее алкоголизм, во-первых, был наследственным; очень сильно пил отец. Ее же пьянство началось с военных ста и более грамм, с того, что во время войны мужское окружение много выпивало, а она не отставала. Кроме того, это были калории, на которых держались в голодное время. Но первопричина — ее женская судьба. Она больше не могла иметь детей. Начались измены Георгия — «Юрки» — Макогоненко, ставшие для нее отражением собственных измен мужу, Николаю Молчанову, погибшему в блокаду. Эта мука, наложившаяся еще и на пытку послевоенной лжи, превратила ее жизнь в медленное самоуничтожение. Она вырывалась на некоторое время из болезни и больниц — и снова уходила на дно.
Борис Корнилов и Ольга Берггольц
Оттепель ей не далась. В это время от нее ушел Макогоненко, родилась его дочка от другой женщины. Она очень хотела написать Главную книгу на основании своих дневников о тюрьмах, лагерях и блокаде, но ей не удалось вытянуть этот замысел. Она выгорела за все предыдущие годы.
Нет, дело было не в обманувшей ее оттепели, а и в том, что с новым поколением она не нашла общего языка. Она ментально осталась в 1930-х годах, которые молодые отвергали с отвращением. «Первороссиян» — экспериментальную киноверсию ее поэмы о коммунистической утопии — не допустили до проката, да ей и самой не нравилась картина. Время вокруг было безнадежно чужое.
— Пастернак говорил о Хрущеве: раньше нами правил безумец и убийца, а теперь дурак и свинья. Вы разделяете эту оценку?
Подпишитесь, чтобы прочитать целиком
Оформите подписку Redefine.Media, чтобы читать Republic
Подписаться [Можно оплатить российской или иностранной картой. Подписка продлевается автоматически. Вы сможете отписаться в любой момент.]