Католикос геополитикус

Власть Пашиняна теперь зависит только от того, установится ли в Армении прочный мир. Но такой мир переформатирует всю страну — а на пути стоит «старая» Церковь

Епископское собрание Армянской апостольской церкви, которое должно было пройти еще в декабре, перенесено на февраль и пройдет в австрийском Санкт-Пельтене. В последний раз за пределами страны такое собрание проходило 70 лет назад, в Каире. Правда, тогда католикос Вазген I пошел на это сохранение единства армянских церквей, а не из-за давления властей, на которое, принимая решение об отъезде, посетовал нынешний католикос Гарегин II.

Ни меч, ни мир

А 5 января, в канун армянского Рождества, премьер-министр Никол Пашинян вместе с десятью церковными иерархами подписал Дорожную карту обновления Армянской апостольской церкви, которую презентовал месяцем раньше.

Из пяти основных пунктов самый основной значится под номером два: отстранение, как сказано, фактического главы Святой Армянской Апостольской церкви.

Католикосом Гарегин, в миру Кртич Нерсисян, не назван. Таковым станет тот, кто (в соответствии с пунктом пять) будет избран «в установленном порядке». До этого, опять же в установленном порядке (в соответствии с пунктом три), Церковью будет управлять местоблюститель католикоса.

Установленного порядка на эту тему в почти двухтысячелетней истории Армянской церкви никто не помнит, как и вообще прецедентов отстранения действующего католикоса. А также того, чтобы его имя не упоминалось в ходе литургии, как это происходит сегодня на службах, которые проводят лояльные власти священники. И никто не скрывает, что конфликт власти и Церкви — один из центральных сюжетов назначенных на июнь парламентских выборов, интригу которых власть явно закручивает куда сильнее, чем они, возможно, стоят.

Казалось бы, для власти, тем более в Армении, ссориться с Церковью — как проверять пальцами напряжение в розетке.

Никол Пашинян, за считаные месяцы низведший повсеместное восхищение собой до рейтинга в 13–15 процентов, — выступил против институции, считающейся одним из символов армянства и, по тем же социологическим расчетам, имеющей почти 60 процентов доверия. Конечно, Эчмиадзин — духовный центр и резиденция Армянской апостольской церкви — приветливости Пашиняну не выказывал никогда.

Но всеми своими действиями, основанными на вековой политической практике, он давал понять, что если с ним по-людски, то и он может войти в положение. Поначалу новая власть этой заповеди следовала. Хотя уже в 2021 году, накануне прошлых парламентских выборов, Пашинян в рамках аналогичной кампании уже припоминал Церкви ее попытки провалить революцию. И дело тогда было не только в выборах.

Время в кредит

В силу самого своего статуса хранителя армянской традиции Церковь обязана была проявлять особенную чувствительность к вопросам, связанным с Нагорным Карабахом. Он и сам по себе считался формой армянской духовной материи, там располагались монастыри, ставшие центрами паломничества, Арцахскую епархию на протяжении всей ее новейшей истории — с 1989 года — возглавлял архиепископ Паркев, один из самых авторитетных священнослужителей.

Но главное — вся история борьбы за Карабах стала одним из символов армянской самоидентификации наряду с геноцидом и самой Церковью, пусть и не в таких масштабах. И если до катастрофы в 44-дневной войне 2020 года Церковь занимала по отношению к Пашиняну позицию пусть и не очень дружественную, но корректную и стороннюю, то после нее католикос должен был сказать свое слово, и он его сказал: Пашинян должен уйти, чтобы избежать дальнейших потрясений и противостояния.

В апреле 2023 года, после окончательной потери Карабаха и исхода его жителей католикос Гарегин напомнил, что его призыв к отставке Пашиняна является бессрочным. Через год артподготовка перешла в открытое наступление, которое армянская оппозиция за неимением лучших лидеров вынуждена была доверить архиепископу Тавушской епархии Баграту Галстаняну.

Тавуш был не случаен. Именно с Тавуша, области на границе с Азербайджаном и Грузией, началась делимитация армяно-азербайджанской границы, что оппозиция использовала как повод для обвинения Пашиняна в предательстве и сдачи армянских земель. Именно в этом конфликте окончательно оформились позиции сторон, ставшие их политическими кредо.

Для власти сверхидеей политической повестки стал мир, только им Пашинян мог обеспечить свое дальнейшее политическое выживание после поражения в войне

и придать своему продолжению политический смысл: может быть, он и виноват в том, что случилось худшее, но так или иначе это худшее позади, и бояться больше нечего.

Симпатий к Пашиняну это не прибавило, но сработало. Окончательный отказ в доверии ему был отложен до тех пор, пока тишина не станет необратимой. Пашиняна такой кредит вполне устраивал, оппозиционный мятеж Галстаняна быстро захлебнулся, и, казалось бы, можно было возвращаться к холодному миру с Церковью, поскольку она особой поддержки, как и ожидалось, своему коллеге не выказала, а врагов у Пашиняна и без Эчмиадзина было предостаточно.

Пашинян оборонительной доктрине предпочел безоглядное наступление.

Не время быть патриотом

В системной политической логике такое перемирие выглядело бы органичным и востребованным. Но Пашинян, пришедший к власти антисистемно, в столь же антисистемной логике продолжает выживать, и пока без единого серьезного поражения.

Слабость любой постсоветской оппозиции проистекает в том числе и из того факта, что в отсутствие ресурсов для предложения собственной повестки она вынуждена следовать повестке власти. И попадая в ловушки, которые власть ей расставляет, ведь власть знает все карты, потому что сама же их и сдает.

Пашинян — монополист главной темы, волнующей избирателя. Его не удивить небогатой жизнью, взяточничеством и дурными нравами чиновников — как постсоветский гражданин он ничем иным не избалован, но он знает цену миру. И если Пашинян за мир, любую критику оппозиции он легко выдает за позицию войны. Тем более что оппозиция и сама с удовольствием поднимает патриотические хоругви, которые после череды поражений вдохновляют только самых впечатлительных и романтичных. И на этом фоне Пашинян открывает новый фронт: обвиняет католикоса в нарушении обета безбрачия, в связи с чем он должен уйти.

Некоторые из озадаченных аналитиков полагают, что дело в статистике. Число неопределившихся со своими предвыборными симпатиями по разным оценкам — в районе 60 процентов, и борьба идет именно за них. Своих избирателей Пашинян в ходе многочисленных демаршей, вероятнее всего, и так не потерял, так что операция, скорее всего, была беспроигрышной. Насколько она оказалась выигрышной, сказать трудно:

рейтинг Церкви в течение последнего года планомерно рос, в отличие от рейтинга власти и оппозиции, что тоже основ не сотрясает — Церкви избираться не надо. Тогда — зачем?

Соблазны на котурнах

Возможно, дело в политическом темпераменте. Возможно, масштаб противника, который должен был бы отвратить Пашиняна от мысли вступить с ним в поединок, как раз его и мотивировал.

Но при всей своей экстравагантности и антисистемности этот вызов вполне соответствует политической логике. В идейной конструкции Пашиняна мир с Азербайджаном вмонтирован в систему идей о переформатировании Армении вообще. В этой модели весь карабахский сюжет, закончившийся катастрофой, — результат российского влияния, в сферу которого, как следует из сегодняшней армянской историографии, с первого же дня независимости попали все прежние руководители страны. И только геополитический разворот, совершаемый Пашиняном, восстанавливает изначальную и выверенную расстановку приоритетов. Столкнуть же Армению с этой орбиты пытаются те, кто хочет вернуть ее в Россию и тем самым снова ввергнуть ее в войну с соседями. И главная сила в этом коллективе — Церковь…

В этой системе представлений немало бесспорного, хотя проблема Пашиняна в том, что для многих в Армении он — последний человек, от которого они готовы выслушать даже таблицу умножения. Но нынешняя оппозиция в большей своей части — это действительно представители тех сил, которые долгое время вели Армению к той катастрофе, в которой Пашинян уверенно поставил точку. Это те люди, которые выстроили ту модель отношений с Россией, в рамках которой президент Серж Саргсян в одну ночь осенью 2013 года развернул страну от ассоциации с Евросоюзом к Евразийскому сообществу.

И примирение с Азербайджаном в концепции Пашиняна — это не просто предвыборный ролик, оно вытекает из отказа от основополагающих мифов, на которых росло не одно поколение, — и на тему вечного братства с Россией, и великой истории с географией, и неизбывной жертвенности со всеми вытекающими из нее комплексами, и все это возведенное на древние христианские котурны.

Было бы ошибкой сказать, что Армянская церковь в идеологическом и политическом плане так уж неразрывна с Россией. Стремление к равноудаленности и в этом вопросе всегда было ее исторической традицией. Но с точки зрения вполне мирских соблазнов Пашинян в своей атаке попадает в точку.

Ни для кого в Армении не является секретом московские бизнес-пристрастия многих иерархов, включая брата католикоса, главы российской епархии Езраса Нерсисяна. Не все видели новый армянский Кафедральный собор в Москве, но все про него слышали, причем большей частью в забытом жанре анекдотов про «новых русских». В этом плане Церкви действительно в политическом плане ближе люди из оппозиции.

Хождение по полярному кругу

В борьбе с церковной традицией Пашиняну церковная традиция неожиданным образом помогает. С точки зрения нормальной законности и современных представлений о светском государстве претензии к католикосу, что бы он ни нарушал с церковной точки зрения, — конечно, абсолютный и трагикомичный нонсенс. Но всеобщее и повсеместное согласие видеть в Церкви больше, чем Церковь, кто бы и как в ней ни крал, лжесвидетельствовал или желал жену ближнего, считать ее одним из опор армянства, оказывается, работает и в обратную сторону.

И заявления представителей армянской власти о том, что если Церковь вмешивается в политику, то почему государству нельзя разобраться с церковью, оказываются вульгарной и упрощенной версией этой манипуляции:

Церковь слишком важна для армянства, чтобы доверять ее священникам.

При этом масштаб борьбы с Церковью явно превосходит предвыборные задачи — мало кто сомневается, что в июне Пашинян победит и без этого противостояния. Так что, возможно, крестовый поход — это задел на куда более стратегическое будущее, и июнем планы Пашиняна не ограничиваются.

К победе над католикосом привлечены все возможные политические, экономические, медийные калибры, и проигрывать Пашиняну нельзя — по крайней мере так, чтобы это нельзя было выдать за компромисс. Но если бы компромиссы в его планы входили, премьер бы их легко достиг, поскольку Церковь своей готовности к ним не скрывает. И нежелание компромисса, возможно, — тоже часть большой политической технологии, которая тоже себя оправдывает.

Называется она — поляризация.

Пашинян возгоняет градус противостояния с Церковью значительно выше, чем того требует даже самая отчаянная политическая необходимость, и ситуация накаляется будто ради самого накаливания. Политическая необходимость не требует альтернативных литургий, вторжения в храмы идеологического противника, да и вообще рисков, которые зреют в этом конфликте.

Как показывает практика соседней Грузии, разделение гражданских масс различными, порой явно выдуманными линиями фронта работает на власть — именно потому, что она диктует повестку, а оппозиция вынуждена догонять, попадая при этом в ловушку за ловушкой, и так по кругу. Вопрос о вечности этого политического двигателя остается пока открытым. Оптимистичной для Пашиняна социологии нет, количество епископов, перешедших на сторону власти, пока не в его пользу, но он до сих пор не проигрывал, и он явно играет вдолгую. Настолько, что может просто не успеть проиграть.