«Папы нет рядом». 70 лет карельскому историку Юрию Дмитриеву

Историк сталинских репрессий, бывший руководитель карельского «Мемориала» Юрий Дмитриев свое 70-летие встречает в колонии строгого режима. Уже девять лет он находится в заключении и «очень устал» сидеть, говорят его знакомые, поддерживающие с ним контакт, и мечтает попасть «под обмен», однако статья, по которой его посадили, сильно затрудняет такую перспективу. Оглядываясь назад, его сторонники жалеют о том, что слишком много говорили об исторических заслугах Дмитриева, и недостаточно – про его полную, абсолютную невиновность.

– Каждый год в папин день рождения мы созваниваемся – неважно, кто где теперь живёт и в какие города разъехались, – говорит Катерина Клодт, старшая дочь Юрия Дмитриева. – Просто собираемся в Zoom и отмечаем его день рождения: разговариваем, вспоминаем, поём песни – делаем всё, что делают люди, когда хотят быть рядом, но не могут. И я каждый раз радуюсь: столько людей поздравляют папу, помнят его – и его день рождения постепенно стал каким-то нашим общим праздником.

К 70-летию историка его группа поддержки готовит к публикации сборник «Сторож истории». Туда войдут статьи самого Дмитриева, его интервью, публикации о его работе с 1991 по 2025 годы.

– Папы нет рядом – что ещё придумать? Скорее всего, будет такой же день рождения, как в прошлые годы, – говорит Катерина. – Я буду стараться каждый раз что-то придумывать, когда папа уже будет дома. Тогда мы обязательно отметим по-настоящему, с большим размахом. Я уверена: соберётся огромная компания – чтобы поздравить его лично.

Уголовное дело против Дмитриева возбудили в декабре 2016 года. Оно началось с анонимного заявления: так и неустановленный человек сообщил в полицию, что историк «фотографирует приемную дочь голой». Во время обыска на домашнем компьютере историка обнаружили фотографии девочки без одежды. Следствие квалифицировало это как изготовление порнографических материалов. Дмитриев объяснял фотографии как контроль физического состояния и развития ребёнка и способ защититься от претензий опеки. В первый судебный процесс обвинение пришло с тремя статьями: изготовление «детской порнографии»(п. «в» ч. 2 ст. 242.2 УК РФ), «развратные действия» (ст. 135 УК РФ) и «хранение оружия» (ч. 1 ст. 222 УК РФ). В апреле 2018 года суд в Петрозаводске оправдал Дмитриева по «порнографии» и «разврату», признав его виновным лишь хранении старого обреза (был назначен условный срок).

Однако 14 июня 2018 г. Верховный суд Карелии отменил оправдательный приговор и отправил дело на новое рассмотрение. А обвинение добавило новую, более тяжкую статью: иные действия сексуального характера в отношении несовершеннолетней (п. «б» ч. 4 ст. 132 УК РФ).

Ко второму процессу следствие переключило центр внимания на работу с жертвой. Сразу после возбуждения дела ребёнка изъяли из семьи, Дмитриева лишили права опеки. Новым опекуном и законным представителем стала родная бабушка девочки. А в апелляции, отменившей оправдание, прокуратура предъявила результаты нового психологического обследования приемной дочки Дмитриева, проведённого уже после решения суда первой инстанции. Позже независимые специалисты, изучавшие тексты бесед психолога с девочкой, говорили о том, что разговор строится так, будто задача стояла не разобраться, а подтвердить уже имеющуюся версию.

Летом 2020-го суд вновь оправдал Дмитриева по «порнографии», «разврату» и оружию, но признал виновным по статье о насильственных действиях сексуального характера и дал 3 года 6 месяцев – срок ниже минимального порога. Такой приговор был воспринят практически как оправдательный: с учётом СИЗО, он позволял выйти на свободу уже в ноябре. Но осенью 2020-го апелляция подняла наказание до 13 лет строгого режима, а кассация в декабре 2021-го увеличила до 15 лет. Свой срок Юрий Дмитриев отбывает в колонии строгого режима в ИК-18 (Потьма, Мордовия). С учетом времени, проведенном в СИЗО, на свободу он должен выйти в 2032 году. В январе 2024 Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) коммуницировал жалобу адвокатов Дмитриева (ее успели подать до того, как Россия перестала быть членом Совета Европы).

«Это человек удивительной стойкости»

За годы в колонии Юрий Дмитриев много раз попадал в ШИЗО, подорвал свое здоровье, но ни на условия содержания, ни на тюремную медицину старается не жаловаться, говорит его дочь Катерина Клодт.

– Мы просто созваниваемся – и всё. Созваниваемся и говорим про самые насущные вещи. Я спрашиваю, как он там, как себя чувствует, что ест, читает ли книги, пишет ли письма. А он, в свою очередь, спрашивает меня: как дела, как мы живём, как дети, чем занимаемся. Всё такое – бытовое, житейское: погода, родственники, знакомые. Больше мы ничего не обсуждаем, – рассказывает она. – Тяжело. Я тоже не титан: за это долгое время у меня и депрессия была, и здоровье сыпалось. Я очень эмпатичная, поэтому я не читаю новости и не готова пересказывать ему всё это. Папа это понял и принял. Поэтому мы держимся только за домашние, простые темы – за то, что можно выдержать.

В лагерной больнице у Дмитриева обнаружили новообразование. Но биопсию так и не сделали: сотрудники медчасти предположили, что образование доброкачественное, хотя стопроцентной гарантии нет. Добиться консультации онколога не удалось. Дмитриева примерно раз в год госпитализируют, после чего формально признают «здоровым», а ответы администрации противоречат друг другу – то пишут, что онколог не нужен, то что онколог уже осматривал, то что назначено лечение, хотя без точного диагноза лечение назначить невозможно, поясняют его знакомые. У него периодически сильные головокружения: из-за слабости он пару раз садился на койку до отбоя, за что его дважды отправляли в ШИЗО – один раз в колонии, другой раз в больнице. Дмитриев старается не обострять отношения с администрацией, поскольку условия в ШИЗО значительно тяжелее, чем в обычной зоне, замечают они.

– Переписка Юрия Алексеевича поразительна: это замечаю не только я – то же самое говорят многие, – говорит Виктор Тумаркин, который приезжал в Петрозаводск поддержать Дмитриева во время процесса, а теперь переписывается с ним. – Он каким-то образом умудрялся из СИЗО, из колонии, из лагеря подбадривать тех, кто на воле. Это поразительная черта характера. Что у него там внутри и как он это держит – он, конечно, не расскажет. Но людей, с которыми общается, он старается поддержать: чтобы не опускали руки, не вешали носа. Это человек удивительной стойкости.

«У меня все без особых изменений. Жив, здоров (относительно, в соответствии с возрастом), читаю газеты, слежу за жизнью моей страны и ее «вражеского окружения». Получаю и пишу письма. В общем – все как всегда, только настоящей работы не хватает», – писал Дмитриев в октябре 2024 года, когда проблемы со здоровьем уже проявлялись.

До войны Виктор Тумаркин занимался по заказу Министерства обороны разработкой сайтов о поиске пропавших без вести солдат Великой отечественной войны.

– Мы по сути одно дело делали – занимались сохранением памяти, – говорит он. – И в письмах Юрий Алексеевич все время пишет: память – это самое главное.

«Это могла быть и личная месть»

О деле Дмитриева Виктор узнал из прессы и стал ездить в Карелию на судебные процессы.

– Одно из первых моих впечатлений: какой-то человек в коридоре суда поздравляет Дмитриева с тем, что дело рассыпалось. И естественный ответ Юрия Алексеевича: «А с чем вы меня поздравляете? С тем, что я не педофил? Я это и так знаю». Такая маленькая ремарка, – вспоминает Тумаркин. – А потом началась совершенно дикая история, когда силовые структуры, потерпев неожиданное поражение, совершенно диким методом начали третировать девочку, выбивая из нее показания. Это все было видно, это совершенно ужасно.

Тумаркин не сомневается, что уголовное дело Дмитриева напрямую связано с Сандармохом, его главным историческим наследием.

В июле 1997 года поисковая экспедиция под руководством Юрия Дмитриева нашла в карельском лесу расстрельные ямы: тысячи убитых в 1937-1938 годах, десятилетиями спрятанных в земле и бумагах. Из этого открытия выросло мемориальное кладбище Сандармох и ежегодный ритуал памяти: имена, таблички, дорога, люди, приезжающие помянуть своих расстрелянных предков. В памятных мероприятиях в день памяти жертв политических репрессий 30 октября участвовали и представители государственной власти. Но затем концепция изменилась.

В середине 2010-х карельские историки Сергей Веригин и Юрий Килин выступили с гипотезой, что там могут быть захоронены красноармейцы, расстрелянные финнами во время Зимней войны. Подтвердить эту версию взялось Российское военно-историческое общество, устроив в Сандармохе раскопки. История закончилась скандальным исчезновением поднятых останков: сначала их «отдали на исследование», а затем втихомолку перезахоронили неизвестно где.

Юрий Дмитриев в это время уже был под арестом.

– Понятно, что если бы Дмитриев не был за решеткой, он бы поднял очень большой шум по поводу этой деятельности, но его уже не было, – говорит Тумаркин.

Возбуждение уголовного дела против Дмитриева помогало переписывать историю расстрельного полигона в Сандармохе. Но мотивом могла быть и банальная личная месть кого-то из местных силовиков, считают его знакомые.

– Дело в том, что Дмитриев возглавлял карельское отделение «Мемориала», – напоминает Тумаркин. – Примерно в это время «Мемориал» опубликовал списки сотрудников НКВД, причастных к этим злодеяниям. И не исключено, что в этих списках были и имена карельских сотрудников НКВД или родственники таких высокопоставленных деятелей. То есть это могла быть и личная месть.

В этом списке, к примеру, есть Василий Иванович Серышев. А начальником УФСБ по Карелии до 8 декабря 2016 года был Анатолий Серышев. Буквально через несколько дней после ареста историка он переехал в Москву, получив должность замначальника Федеральной таможенной службы, а через два года стал помощником президента. «Проект» установил, что эфэсбэшника Серышева и энкавэдэшника Серышева есть общая точка в биографии: деревня Кобляково Братского района Иркутской области.

«Она ведь член нашей семьи»

Приемной дочери Юрия Дмитриева уже 20 лет. Катерина Клодт давным-давно не получала от сестры весточек, хотя до того, как все случилось, у них были отличные отношения.

– Знаете, наше общение оборвалось после первого приговора, когда папу оправдали. Тогда бабушка заблокировала меня во всех соцсетях – и с тех пор мы потеряли связь, больше ни разу не разговаривали, – говорит Катерина. – Мне очень хочется узнать, как она. Поговорить с ней просто по-человечески – я по ней скучаю. Она ведь член нашей семьи и никогда не переставала им быть: она долго жила с нами. Но я принципиально не хочу её разыскивать и навязываться – чтобы это не сочли давлением. Я ни в коем случае не хочу подвергать риску ни папу, ни её. Ей и так много досталось. Я очень надеюсь, что когда-нибудь она сама захочет выйти с нами на связь. Я буду ждать – и буду ей очень рада. Мне правда важно знать, что у неё всё хорошо: как сложилась жизнь, где она учится, на кого поступила, как окончила школу, как у нее жизнь складывается дальше.

Девочка, безусловно, жертва в этой истории. Только пострадала она не от «действий сексуального характера» со стороны приемного отца, а от того, как велось следствие, уверены сторонники карельского историка.

– Что касается дочери, ситуация тяжёлая – мне кажется, с ней ужасно поступили. Во время первого суда она ещё переписывалась с ним, писала письма: «Папа, я тебя люблю…». А потом её напрочь изолировали и начали прессовать. Давили, внушали, ломали. Ей было всего 11, когда всё началось, потом 13 – ребёнок еще. И ей внушили, будто он её «опозорил», – говорит Виктор Тумаркин. – При этом то, что показывали по телевидению – эти фотографии, – вообще-то из закрытого дела. Это что такое? Это преступление. Там было преступление на преступлении – только не его, а того, как работали суд и «славные структуры обвинения».

Несмотря на тяжелую статью, у Юрия Дмитриева нет проблем в отношениях с другими заключенными, говорят активисты, поддерживающие с ним связь. Но «сидеть ему очень надоело».

В письмах Юрию Алексеевичу рассказали о «большом обмене» – когда Путин выпустил из тюрем политзеков в обмен на возвращение осужденных за рубежом российских преступников. С тех пор Дмитриев мечтает, чтобы и его таким же образом обменяли.

– Обмен, конечно, нужен. Но вероятность обмена человека, который сидит под педофильской статьей, крайне мала. Начнется же крик из России, что на Запад «берут педофилов», – говорит Виктор Тумаркин.

По его мнению, в деле Дмитриева допустили важную ошибку: слишком много говорили о том, что он сделал, – о масштабе его работы и о её значении.

– Значение это действительно трудно переоценить. Но главное, что следовало говорить в первую очередь: он невиновен. Иначе у части людей сложилось опасное впечатление: раз человек занимается такими важными вещами, значит, ему как будто «списывают» любые грехи. А это подмена. Речь должна идти не о заслугах, а о фактах, – считает Тумаркин. – Его невиновность, на мой взгляд, видна из самого хода следствия и суда, из поведения силовых структур – и из того, что происходит вокруг мест памяти о Большом терроре. Сандармох – не единственный пример. В разных местах захоронений жертв сталинских репрессий сегодня пытаются продвигать версии, будто это не только места расстрелов, а и могилы советских военнослужащих, погибших во время войны. В таком контексте особенно важно не прикрываться заслугами Дмитриева, а говорить главное: он невиновен.