Оригинал материала
От «Годунова» до Годунова. Екатерина Барабаш* — о своем отце, первом замминистра культуры СССР
Наш постоянный автор Екатерина Барабаш завершает рассказ о своей семье очерком про отца, Юрия Яковлевича Барабаша, замминистра культуры СССР при Демичеве, а впоследствии — главреда «Советской культуры». От запрета спектакля Юрия Любимова — до Госпремии Украины, от спектаклей о Ленине в «Ленкоме» и МХАТе — к первым в СССР концертам Scorpions и Boney M.
Это будет самый трудный для меня текст из серии «Семейный альбом». Я напишу про папу, Юрия Яковлевича Барабаша. Самый трудный — потому что знаю, сколько людей поминали и поминают его недобрым словом. Но я бы не стала ничего писать, если бы не знала, что огромное количество людей вспоминают его с благодарностью, уважением и нежностью.
Папы не стало чуть больше года назад, ему было 93 года. Он прожил яркую и неоднозначную жизнь, а ушел по-ангельски тихо. Долго боролся с последствиями тяжелой операции, но не победил.
Это был самый противоречивый человек из всех, кого я знала в своей некороткой жизни.
Стопроцентный интеллигент академического склада ума и эрудиции, но крайне амбициозный. Любивший до одури меня, брата и маму, но умудрявшийся не сказать мне до старости ни одного нежного слова. Человек свободной мысли, отдавший заскорузлому развитому социализму молодые годы. Авторитарный и даже деспотичный, в какой-то момент осознавший это и начавший с этим бороться. Слава богу, получилось. У нас были очень тяжелые отношения — я сама довольно авторитарная и взрывная, но в один прекрасный день мы оба начали движение навстречу друг другу и встретили его старость самыми близкими нежными друзьями. Его жизнь — многолетняя борьба доктора Джекила с мистером Хайдом, в которой Джекил победил. Это удивительная история развития во многом зашоренного сознания к полной свободе духа. Собственно, во многом именно из-за папы я и затеяла «Семейный альбом».
Папа в день своего 90-летия, 10 августа 2021 года
из личного архива Екатерины Барабаш
Он родился в 1931 году, закончил Киевский университет, работал корреспондентом «Вечернего Киева». Потом они с мамой вернулись в Харьков, где родился сначала мой брат, потом — я. Во время оккупации Харькова папина семья не захотела эвакуироваться, из-за чего потом были сложности — жизнь на оккупированной территории сулила серьезные препоны для комсомола и для партии. А в партию отец в силу своих карьерных устремлений рвался с юности. С трудом, но приняли. Папе было 28 лет, когда его пригласили возглавить солидный литературный журнал «Прапор» — по тем временам невиданное дело, ведь 28 лет считались чуть ли не детским возрастом. К тому времени у отца уже вышли две книги — о современной лирической поэзии и о Довженко, причем первая из них была на украинском. Словом, все шло удачно и по правильно накатанной, пока его не заприметили в Москве. Главный редактор «Литературной газеты» Валерий Косолапов незадолго до своего увольнения за публикацию «Бабьего Яра» Евгения Евтушенко обратил внимание на молодого литературного критика. Он как раз искал себе нового заместителя. И вот мы в Москве.
Я до сих пор иногда жалею, что отец тогда согласился. С другой стороны, по тем временам Харьков уже был абсолютной провинцией, и всякому человеку, нацеленному на карьеру, надо было искать место под солнцем только в Москве. Сейчас я часто представляю себе — а если бы папа выбрал тихую жизнь провинциального ученого-литературоведа, домик с садом, где я родилась, украинскую среду?
Отработав три года в «Литературке», отец принял решение, о котором сожалел всю дальнейшую жизнь, до самого конца. И чем дольше жил — тем сильнее сожалел. Он принял предложение перейти на работу в аппарат ЦК консультантом отдела культуры. Это был карьерный взлет, но одновременно — резкий уход от любимого дела, от украинской литературы, от лелеемой мечты о научной работе.
В советские времена у талантливого и амбициозного особого выбора не было.
Ты мог, конечно, не вступать в партию, мог сидеть у себя дома за письменным столом, занимаясь наукой. А то и вообще идти в истопники, как это делали особо отчаянные художники. Это — для талантливых. Амбициозные в случае удачного стечения обстоятельств карабкались по служебной лестнице дальше. Амбициозному и талантливому было во стократ труднее — либо ты пестуешь свой талант и свое призвание, либо изменяешь им с номенклатурной системой. В эти сети попал и мой отец.
Он утешал себя тем, что не собирается изменять призванию, что немного потрудится в Системе — и вернется в науку. Но так не бывает — Система засасывает, в чем он впоследствии убедился со всей горечью. Папа продолжал писать статьи, у него выходили книги о литературе, но когда во взрослом возрасте я их прочитала — нет, это был другой человек, другой язык, другие интонации. Он старался писать так, как писал до переезда в Москву, но если ты ночью занимаешься творчеством, а утром на весь день идешь в кабинет в идеологическом ведомстве тоталитарного государства — ждать творческого подъема и свободного полета мысли не стоит. Повзрослев, я поняла, как ему было трудно, как он метался, но оставить теплое престижное место не мог, да и не особо хотел, изобретая для себя разные объяснения.
Отец, 1961 или 1962 годы
из личного архива Екатерины Барабаш
Я до сих пор не представляю себе, чем занимались в аппарате ЦК, но понимаю, что в первую очередь это был идеологический присмотр. Больше десяти лет было потрачено на бесполезную, даже вредную для души работу. Когда отцу предложили возглавить Институт истории искусств (сейчас это Институт искусствознания), он решил, что номенклатурное прошлое позади. Поторопился — институт находился в ведении Минкульта СССР, и, несмотря на сильный научный состав, все же в большей степени, чем, скажем, гуманитарные институты Академии наук, был обязан следовать идеологическим канонам.
Сейчас, когда едва ли не вся интеллигенция спешит расписаться в антисоветских настроениях, в ненависти к советской власти, презрении к так называемому «развитому социализму», в том, что продирались сквозь глушилки к Би-би-си и «Голосу Америки», — я помалкиваю. У нас дома на кухне не вели антисоветских разговоров, я не помню, чтобы родители слушали «голоса», а из всей армии советских диссидентов отец с молодости всю жизнь дружил с Иваном Дзюбой, известным украинским диссидентом и правозащитником, литературным критиком, неоднократно публично выступавшим против нарушения прав человека, за что был осужден на несколько лет лагерей. Дзюба умер ровно накануне полномасштабного вторжения России в Украину. Много лет они переписывались, и после смерти Ивана Михайловича отец отдал все письма Государственному архиву Украины. Долгие годы уверенная, что папа был убежденным коммунистом на службе государства, позже я поняла, что и в нашей вроде бы идеологически стойкой семье существовало свойственное интеллигенции двоемыслие.
Когда отцу предложили стать директором Института мировой литературы Академии наук СССР, он не раздумывал ни секунды — ему это казалось желанным возвращением к научной работе, которое при этом не сулило понижение статуса. Вроде бы все складывалось более чем удачно.
Что произошло потом — об этом папа вспоминать не любил и всю жизнь жалел, что не хватило решимости настоять на своем.
Подпишитесь, чтобы прочитать целиком
Оформите подписку Redefine.Media, чтобы читать Republic
Подписаться [Можно оплатить российской или иностранной картой. Подписка продлевается автоматически. Вы сможете отписаться в любой момент.]