«У младшего временами проскальзывает „мои мамы“»

Несмотря на гомофобные законы, многие квир-россияне решаются стать родителями. Вот пять историй людей, чье желание иметь детей оказалось сильнее страха

Неизвестно, у скольких ЛГБТК-людей в России есть дети. Но эту статистику можно представить приблизительно — изучив данные других стран. Например, в США (население 342 миллиона человек), по данным исследования 2024 года, в квир-семьях росли 5 миллионов детей, а в Великобритании (население 70 миллионов человек), по состоянию на 2022 год, детей имели 217 тысяч квир-семей. Однако в этих и многих других странах ЛГБТК-люди могут открыто заводить семью, в то время как российская пропаганда вынуждает квир-россиян вести закрытый образ жизни. Но даже сейчас, несмотря на гомофобные законы и пропаганду, они решаются заводить детей. Квир-медиа Just Got Lucky рассказывает истории своих читателей — российских геев и лесбиянок, у которых есть дети. С разрешения издания «Медуза» публикует эти монологи.

Имена героев и названия городов изменены из соображений безопасности.

«Теперь у нас два ребенка. Для меня это вмешательство свыше»

Андрей, 30 лет, учитель из Екатеринбурга

Мы с мужем познакомились в тиндере в 2019 году. На первом свидании он мне сначала не понравился: хотелось встречаться с кем-то высоким, крупным, сильным и мужественным. А приходит человек явно старше меня, кудрявый, в непонятном свитере, и по разговору сразу было понятно, что у нас совсем разная жизнь.

Но почему-то на первом же свидании мы начали говорить про детей, про то, как они могут появиться, кто сколько хочет. Это было так здорово. Я всегда понимал, что очень сильно хочу детей. Еще в детстве говорил, что мечтаю о близняшках. Но я думал, что [из-за гомосексуальности] это невозможно. А тут появляется человек и рассказывает, как это можно сделать: договориться с суррогатной матерью, купить донорскую яйцеклетку в банке. Через какое-то время мы начали этим заниматься.

Еще до [полномасштабной] войны мы обратились в клинику в другом городе. Свою ситуацию не скрывали, сказали все как есть. Они сначала отказались. Но мой партнер юрист, он поговорил с ними, потом [чтобы совсем успокоить врачей] быстро женился на своей подруге и пришел уже вместе с ней. Только тогда клиника помогла найти суррогатную маму. Оплата клиники, гонорар и ежемесячная зарплата суррогатной матери, лекарства, роды — все это стоило около 3,5 миллионов рублей.

Когда она забеременела, я сильно испугался, что все уже по-настоящему, подумал, что не готов. Какие-то дебильные мысли: вроде бы хочешь, но лезут разные сомнения. Я себя потом ругал за это.

Дети родились почти на два месяца раньше срока. Их оставили в реанимации на три недели, нам запретили туда приходить. Они просто лежали там одни — я очень за них переживал. Но по-настоящему страшно было, когда мы их забирали. Они были такие маленькие, хрупкие, синие, сморщенные изюмины. Было стремновато даже на руки их взять. Партнер боялся больше — он прямо заплакал, когда мы их принесли домой. Но Ира, наша няня, сказала: «Так, ну-ка успокойтесь, сейчас я вас научу. Давай, неси, купай, мажь кремом». Она была просто шикарной няней.

* * *

Родительские чувства у нас появились сразу. Не то чтобы младенцы стали смыслом жизни, но все остальное отошло на второй план. Хотелось о них заботиться. Мы взяли по месяцу отпуска.

Обустроить дом под потребности детей и организовать быт было непросто. Нас было двое, а стало пятеро: мы, два ребенка и няня. Всех нужно кормить, логистика, работа — это заняло всю голову, но было интересно!

Постепенно мы привыкли. Нас с самого начала пугали: мол сейчас у вас все хорошо, а в три месяца они поползут и будет катастрофа. Потом оказывается, что все нормально. Мой муж всегда говорит: решаем проблемы по мере поступления. Благодаря ему у нас всегда все спокойно.

Несмотря на то, что уже шла война, что я еще защищал диплом, и дети болели, у меня остались [о том времени] счастливые воспоминания. Кстати, мне тогда было всего 26 лет.

Я скорее такой [родитель], кто может утешить, обнять, а партнер больше [классический] папа. Он очень много работает, они реже его видят. Я отвечаю за то, чтобы дети были сыты и одеты. Еще за книги. Партнер отвечает за что-то подороже, что я не могу оплатить, — за няню, детский сад, врачей и так далее. В том числе потому что многое делается на «Госуслугах», а дети ведь юридически только его. Но когда я привожу детей в поликлинику, никто обычно ничего не спрашивает. На приеме врач говорит ребенку: «Папа сейчас тебя поддержит». При этом дети не называют меня папой — для них я просто Андрей.

Из сада детей забираю тоже я. Не думаю, что воспитатели понимают, кто я детям. Да и кажется, им все равно. Ни вопросов, ни взглядов, ни разговоров никаких никогда не было.

Чаще мы гуляем или ездим куда-то с детьми по отдельности [не вместе с партнером], но иногда выходим вместе. Раньше меня это смущало, я волновался, что о нас подумают. А потом начал ругать себя: да какая разница? Зачем я вкладываю свои мысли в головы других людей? Я же не могу отвечать за них. И я подуспокоился. Но все равно, когда мы все вместе выходим, я ощущаю себя маленьким ребенком, незащищенным, которого кто-то может задеть. Думаю, эта тревога усилится, когда дети подрастут и будут больше говорить, отвечать на вопросы взрослых.

Хоть я и не биологический отец, моя мама относится к детям как к родным внукам и даже требует, чтобы я дал ей в полной мере играть роль бабушки. Мой отец знает про детей, но, наверное, думает, что я живу с женщиной, у которой свои дети. У нас с ним очень сложные отношения, он ни разу за четыре года не спросил, как они. Еще у меня есть сестра, она, как и мама, очень тепло к ним относится. И ее муж тоже. Он даже обижался, что я не сразу ему про себя рассказал, и что мы первое время скрывали от него [детей].

* * *

Я работаю в школе, и это [репрессии против ЛГБТК-людей] моя боль. Я заместитель директора по воспитательной работе, а значит, должен организовать все эти вещи, связанные с патриотизмом, [традиционной] семьей. Мне повезло работать в хорошей школе, где я могу редуцировать некоторые элементы повестки, например, мы [с учениками] вообще не говорим про СВО, «неправильные» семьи и традиционные ценности.

Конечно, в школе никто не знает про мою семью, а если узнают, будет очень нехорошо. Думаю, они даже не догадываются, иначе меня бы точно уволили, чтобы не рисковать. Партнеру проще, он юрист, руководит собственным бизнесом. Его все любят и уважают, самые близкие [на работе] знают про его ориентацию и семью.

В начале войны мы думали, что, может, придется уехать. Когда была мобилизация [осенью 2022 года], у нас уже были куплены билеты в Армению. Слава богу, все рассосалось, но если начнется снова, я готов прятаться в подвале, уезжать в Сибирь или Бразилию, чтобы избежать войны.

Мы не исключаем, что уедем, если все станет совсем невыносимо в плане [репрессий против] ЛГБТК. Трудно прогнозировать, потому что я не понимаю, как это может сработать. Был известный кейс с двумя отцами и их детьми, которым пришлось уехать, потому что пришла опека. Это самый страшный сценарий.

Отъезд — это для нас катастрофический вариант. Мы любим свою жизнь [в России]. Все плохое нивелируется поддержкой и любовью родных и друзей.

* * *

Не помню, чтобы мне была интересна публичная гей-жизнь, бары и клубы. Мне всегда казалось, что гей-культура не имеет ко мне никакого отношения. Но прошлой осенью, когда я стал ходить на группу [психологической помощи] для ЛГБТК-родителей, меня как будто прорвало. Я начал смотреть гей-фильмы, посмотрел этот дурацкий сериал про хоккеистов [«Жаркое соперничество»]. Много читаю, начал с книг Микиты Франко, у него как раз есть [роман «Дни нашей жизни»] про геев, которые воспитывают детей. Я как будто стал больше принимать тот факт, что это имеет ко мне отношение.

«Мы вдвоем — это идеальная мама»

Нина, 42 года, юристка из Челябинска

Мы с Таней познакомились 7 декабря [2017 года], я пришла на первое свидание с цветами, а Таня подарила мне большого медведя. Уже 7 февраля я призналась ей в любви. Я знала, что нашла своего человека и хочу провести с ней всю жизнь, чтобы у нас была семья, дети. С ней было очень легко: я начинаю говорить фразу, она ее заканчивает. У нас такое взаимопонимание, прямо удивительное.

В мае 2018-го мы начали жить вместе. Когда говорили про будущее, решили, что сначала буду рожать я [потому что старше], а потом она. Мне было 35. Мы нашли донора, он даже готов был участвовать в жизни ребенка, но на протяжении двух лет я не могла забеременеть. Тогда мы прибегли к ЭКО — успешно. Но потом оказалось, что была замершая беременность. После этого я как бы отступила от этого вопроса. Все это было довольно болезненно, потому что я всегда хотела ребенка.

Таня же забеременела сразу — от партнера моего донора, который, так совпало, прилетел в наш город по работе. Мы все вместе встретились, поговорили — и решили. Мы были бесконечно благодарны ему за то, что он согласился. Оплатили ему тесты [в клинике], приехали к нам домой, мы поужинали, был прекрасный вечер. Потом он сходил в ванную, передал мне баночку [со спермой], я с помощью шприца ввела [ее Тане во влагалище], после чего повезла его домой, а Таня осталась лежать, не двигаясь.

Это было в 2020 году. А весной 2021-го у нас появился Семен.

* * *

Пока он был в животе, мы много гуляли, включали ему музыку, я разговаривала с ним и прямо «перестукивалась». Я слышала, и Таня тоже чувствовала, как он здорово реагировал на мой голос.

Чтобы нам разрешили партнерские роды, пришлось сказать, что я сестра. Я везде ее сопровождала, помогала, прикладывала компрессы, чтобы облегчить боль. Когда Семен родился, его положили Тане на живот, потом запеленали, и я взяла его на руки. Есть фотография, где я его держу, разговариваю с ним, и он улыбается. Мне кажется, что он узнал меня по голосу.

Когда я вышла из роддома, было раннее утро. Все цвело. Я села в машину и просто разрыдалась — от счастья и от ужаса перед физической болью, которую испытывала Таня, а я не могла ей помочь.

Пока они были в роддоме, я все подготовила дома: собрала кроватку, купила все мелочи. Первое время после родов Таня должна была лежать, и я взяла отпуск на две недели, чтобы она не вставала с кровати, только спала и кормила ребенка. Готовка, уборка, купание и укладывание ребенка — это все было на мне. Кроватка всегда стояла с моей стороны. Я всегда вставала по ночам, когда он просыпался, чтобы перенести его к Тане и покормить, потом она засыпала, я его забирала, держала на руках, укладывала обратно и сама ложилась спать. В 6:00 вставала, ехала на работу, вечером возвращалась — и все то же самое. Но это был такой адреналин, я вообще не чувствовала усталости — только счастье.

Скоро Семену будет пять лет. Он очень сильно ко мне привязан. Наверное, кому-то это может показаться неправильным, ведь я же не биологическая мать. Он от меня не отлипает: «Нина, пойдем поиграем, Нина, посиди со мной, Нина, дай я тебя поцелую».

Раньше он меня, как и Таню, называл мамой, но потом мы стали переучивать, и он слушается. Но как-то раз я ему чистила зубы перед сном, а он в таком приподнятом настроении был, положил руки мне на лицо и говорит: «Мамочка моя, мамочка, любимая моя мамочка». Я улыбнулась и говорю: «Сём, ты же знаешь, что я твоя крестная». Он такой: «Да-да, знаю-знаю». Мол, говори, что хочешь, но я знаю правду.

Я думаю, когда ему будет 10 лет, я смогу рассказать ему всю правду. И мне кажется, он скажет: «Я знаю. Все хорошо. Я все знал и раньше».

* * *

У нас в окружении очень мало мужчин, поэтому я пытаюсь прививать сыну какие-то мужские обязанности и повадки. Учу, как пользоваться шуруповертом, например. Говорю: «Семен, у нас там петли разболтались». Он идет, делает. Когда мы приезжаем на мойку, я даю ему губку, и он моет [автомобильные] коврики.

В саду он больше общается с девочками. А какие у них игры? Поэтому бывает, он придет из сада и начинает рассказывать про царевну. Я говорю: «Все отлично, но это девчачьи игрушки. Знаешь, мальчики играют вот так…» Чтобы ему потом было проще.

Я считаю, что для мальчика очень важно мужское присутствие. У Семена есть дядя — родной брат Тани, Саша. Но у нас не очень хорошие отношения [из-за нашей с Таней гомосексуальности], и они с ребенком редко видятся. Год или полтора [после того, как Таня сделала каминг-аут] Саша не общался с ней, просто вычеркнул ее из своей жизни. Он думал, что вынудит Таню отказаться от себя, меня и «этого образа жизни», как он ей тогда сказал. Но она не отказалась.

Прошло время, и они начали потихоньку общаться. Когда родился Семен, Саша сразу приехал знакомиться и потом раз в месяц приезжал. Когда сын стал постарше, мы стали ненадолго оставлять его у дяди. Но прошлым летом он записал Семена на какой-то детский забег, а ребенок в дороге уснул и, когда мы приехали, ему было уже не до соревнований. Получается, Сема не оправдал надежд, которые дядя сам себе придумал.

После того случая Саша не звонил, не писал, не приезжал. Просто исчез. А через полгода позвонил и сказал, что возьмет ребенка на елку. Таня ему объясняла, что он же не вещь, чтобы бросить его на полгода, а потом на елку. Они долго говорили, Саша даже извинился, и Семен стал снова иногда бывать у него в гостях.

Конечно, Саша очень любит племянника, и Сема его любит. Но Саша не может примириться, что ребенок растет в «такой» семье — а это гомофобия в чистом виде.

* * *

Раньше мысли о том, что ребенок где-то расскажет, что у него две мамы, вселяли в меня ужас. Я юрист, должна думать о таких вещах спокойно, но я не могла. Потом, благодаря группе [психологической помощи] для ЛГБТК-родителей, я поняла, что не нужно от него ничего утаивать, не надо юлить и придумывать. Важно подобрать правильные слова и объяснить, что да, мы живем вместе, мы — семья, но твои родители — это мама и папа. И мы ему объясняем. Просто он забывает. «Папа далеко, папа на телефоне. А здесь у меня мама и Нина».

Мне нужны права и обязанности, предусмотренные законом для родителей. У Тани есть обязанность в обществе — быть матерью. А у меня нет. Иногда бывает так обидно, что я нервничаю и психую, мы даже ссоримся. Бывают разные ситуации. Но мы преодолеваем трудности — а иначе что делать?

Во время ссор может показаться, что мы конкурируем, кто для него лучшая мама. Но на самом деле мы вдвоем — это идеальная мама.

* * *

Когда мы раньше обсуждали эмиграцию, Таня говорила, что не хочет уезжать из-за семьи. Но после этих конфликтов [с братом] она как-то пришла и говорит: «Тогда я отказалась от переезда, но по факту семья меня не принимает. Зачем тогда это надо?» Сейчас этот вопрос снова повис в воздухе, но об этом тяжело думать. Чем там заниматься? Таня — банковский сотрудник, я могу работать дистанционно, но она нет. Хотя это отговорки, которые исчезнут, если наступит угроза для нашей семьи с стороны государства.

«Я претендую на три дня в неделю. Но если мирно не согласится — пойду в суд»

Артур, 32 года, продюсер мероприятий из Хабаровска

Я родился и вырос в Челябинске, а в Хабаровск переехал в 21 год, живу здесь уже 16 лет.

Я всегда хотел детей, буквально с пяти лет, когда у меня появился младший брат. Я нянчил его, катал коляску, а позже играл с ним и его сверстниками. А в институте воображал свое счастливое будущее: я, какая-то женщина и ребенок, и все мы в одинаковых свитерах.

Но и про свою ориентацию я довольно рано понял. Не формулировал это как «я — гей», но по реакции взрослых понимал, что это стыдно и неправильно. Однажды в детском саду взял из ящика с костюмами для спектаклей юбку, надел ее, и меня прижучили воспитательницы. Еще я любил играть в куклы, это тоже не поощрялось. Но у меня была поддерживающая бабушка, ей нравилась моя феминность. Мы делали друг другу прически, она водила меня в музыкалку, пока дедушка жаловался, что я не хожу с ним на рыбалку.

У меня был брутальный и маскулинный друг, который мне очень нравился. Он даже периодически отвечал взаимностью, у нас были первые сексуальные опыты. В конце института я сделал перед ним каминг-аут и оказалось, что он тоже гей.

* * *

[Уже в Хабаровске] меня появилась лучшая подруга — лесбиянка. Я долго сомневался, но она убедила меня, что раз мы всегда обо всем могли договориться, то и по поводу ребенка договоримся.

Попытки забеременеть растянулись на четыре года. В клинике всем было все равно, что мы ходим на консультации втроем — я, будущая мама и ее девушка. В 2022 году родился наш сын. Я не был в палате — там была партнерка [моей подруги]. А после родов я зашел, взял ребенка на руки. Она говорит: «Он такой красивый, я таким его себе и представляла!» Наверное, он выглядел, как любой новорожденный, но тогда он нам правда казался самым красивым.

Наши разногласия начались еще во время беременности. Как говорят наши общие друзья, выглядело так, будто мы пара, и я ей изменил, хотя ничего подобного не было. Она стала высказывать претензии в духе: «А вот другие папы сидят рядом и массируют ножки». Камон, у тебя есть партнерка, тебе самой не понравится, если ножки массировать буду я, а не она. Никакие аргументы ее не успокаивали, претензий становилось все больше.

Сейчас основная — что я провожу с сыном мало времени. При этом она сама делает все для этого. Они уехали за 70 километров от Хабаровска, запретили ночевать у них в гостях. Пока я не снял квартиру в том же городе, мне приходилось приезжать к сыну, оттуда на ночь возвращаться в Хабаровск и на следующий день обратно к нему.

Мать не отпускает ребенка в мою квартиру, хотя ему уже два с половиной года, его там ждут игрушки. Мы общаемся у них, только по четвергам и пятницам. Мне приходится организовывать работу так, чтобы быть свободным эти два дня, а если случится какой-нибудь звонок, я получаю [от матери ребенка] претензии: «Да ты все время сидишь в телефоне, а не с ним».

Я уже готов с ней судиться и собираю все свидетельства того, что она запрещает мне видеться с сыном. Я планирую сначала показать их ей, возможно, мирно договориться и закрепить у нотариуса, когда я могу забирать сына. Я претендую на три дня в неделю. Но если мирно не согласится — пойду в суд.

Но даже со всем этим, когда я приезжаю и общаюсь со своим ребенком, я понимаю, что, живи я свою жизнь второй раз, я пошел бы на все ради него.

* * *

Долгое время у меня не клеилось с личной жизнью. Я всегда хотел отношений, а получались только интрижки на пару дней. После 30 я решил подойти к отношениям как к проекту, завел себе «Тиндер» и написал там: «Хожу на сто свиданий, если не найду, с кем разделить ипотеку и кругосветное путешествие, закончу дейтинг».

Отношения завязались с «шестнадцатым». Мы впервые встретились в январе 2022-го, а в феврале началась война. Я слег с депрессией, у него тоже было сложное эмоциональное состояние. Мы провели вместе три холодных года и расстались.

Сейчас у меня новый партнер, и он очень хочет познакомиться с моим сыном. Моя мечта — поехать втроем в отпуск и отвезти ребенка в «Диснейленд».

«Весь мой гетеросексуальный опыт не имеет сейчас для меня никакой ценности»

Марина, 47 лет, менеджер из Москвы

Мы с женой познакомились четыре года назад на детской площадке. Я тогда уже была в разводе с бывшим мужем. Я вышла на прогулку с младшим сыном (ему тогда было два года), потом присоединились двое моих старших детей, и в какой-то момент подошли Лена с дочкой, ровесницей моего младшего мальчика. Я узнала Лену, потому что видела ее на дне открытых дверей в детском саду и запомнила. В тот день мы долго гуляли все вместе, и к концу прогулки стало понятно, что мы интересны друг другу — не в романтическом плане, а просто как люди.

Тогда я не могла даже допустить мысль о гомосексуальных отношениях (хотя теперь понимаю, что звоночки были всегда). Я считала, что это неприемлемо — не вообще, а именно для меня. Мне кажется, это было связано с тем, что я много лет жила, чтобы радовать маму. Она давно в разводе, я — единственная дочь. Отправить маму в отпуск, купить ей шубу, содержать ее, когда она не работает, — все на мне. Даже когда мне было 28 лет, мама написала мне записку: «Рожай, я разрешаю». Сейчас это воспринимается как дичь.

Могу ли я сейчас назвать себя лесбиянкой? Сложный вопрос, но скорее да. Такое чувство, что весь мой гетеросексуальный опыт больше не имеет для меня никакой ценности.

* * *

Со временем мы с Леной стали постоянно гулять с детьми вместе, много переписываться. Потом начался флирт: и с ее стороны, и с моей. Я точно помню, что меня это не испугало. Сначала было просто интересно, а потом появился какой-то трепет.

Затем был период, когда я уехала из города, и мы не виделись. А когда я вернулась, и мы встретились в первый раз, было ужасно неловко. Я пришла к ней в гости, мы оказались вдвоем. Было ощущение, будто в переписке мы сблизились, а в живом общении ничего не изменилось.

Самый жаркий романтический огонь разгорелся, когда я уехала отдыхать с детьми в загородный пансионат. Изначально я поехала с мамой, чтобы она помогала мне. Но потом я попросила маму уехать, а Лена с дочкой приехали к нам. Тогда мы решили, что хотим жить вместе. Это случилось спустя четыре месяца после нашего знакомства.

Я с очень большой опаской рассказала об этом нескольким подругам, но они все приняли хорошо. А мама в сердцах заявила, что я творю дичь — пустила к себе в постель «члена организации ЛГБТ». Получается, мама изобрела эту формулировку до российских властей. Поскольку мы все живем рядом, они с Леной часто встречались на улице. Мама отводила глаза, переходила на другую сторону дороги, было очень неприятно.

Сейчас все хорошо. Мы вместе отмечаем Новый год, мама остается с нашими детьми, если нам надо куда-то уйти на вечер. Теперь у них с Леной отдельные отношения: Лена помогает ей и делает все, на что у меня не хватает терпения.

Мой папа ничего напрямую не говорит, только подмигивает: мол, девчонки.

С бывшим мужем я общаюсь, потому что с ним видятся дети, и он должен платить алименты. Есть еще один нюанс: он живет этажом выше. Несколько раз он нам [с Леной] угрожал, говорил, что испортит нам жизнь, потому что это легко сделать. ЛГБТК-сообщество объявили «экстремистской организацией», примерно когда мы с Леной стали жить вместе. Конечно, у нас есть опасения, связанные, например, с соседями и учителями в школе. Но сейчас у бывшего мужа достаточно нейтральная позиция [по поводу наших с Леной отношений].

* * *

Из детей единственный, кому мы пока открылись, — мой старший сын. Я каждый раз покрываюсь мурашками, когда вспоминаю этот каминг-аут.

На момент нашего с Леной знакомства ему было 13 лет — это такой чувствительный возраст, мы не хотели ему тогда рассказывать. Сейчас ему уже 18. И вот [в 2025 году] жена сказала ему: «Ты знаешь меня как Лену, но я не просто Лена, мы с твоей мамой любим друг друга». Я сидела, затаив дыхание, мне было ужасно страшно. Я не боялась, что он меня осудит, — просто чувствовала, что это очень важный, переломный момент. Сын заулыбался и обнял нас. Он сказал, что понял все, когда у нас в гостях была одна моя подруга, которая сказала: «Лена, спасибо тебе за счастливую Марину».

Я всегда знала, что сын — не гомофобный человек. В его компании есть гомосексуальная пара, и он всегда рассказывал о них просто как о любой другой. А еще у него сразу, быстрее чем у других детей, сложились хорошие отношения с моей женой. Они вместе смотрят что-то на ютьюбе, обсуждают какие-то политические истории. Я далека от этого, а у них есть общий контекст.

Моему среднему сыну сейчас 12, а младшему и дочке Лены — по шесть. Для них мы просто подруги. Придерживаемся «политкорректной» версии, что по одиночке нам тяжело с детьми, и мы съехались, чтобы вести совместное хозяйство и поддерживать друг друга. Но мне больно, потому что хочется поделиться с детьми тем, как мы с женой любим друг друга.

У среднего сына непростой характер, он бывает вспыльчивым и может ляпнуть что-то, в ту же секунду пожалеть, но будет поздно. В нашей семье я — более расслабленная мама, а Лена — довольно требовательный человек в плане порядка. Естественно, со временем она стала объяснять детям свои правила поддержания чистоты. Средний сын очень негодовал, что пришла какая-то тетя и что-то от него требует: «Теперь все твои подруги будут приходить и указывать, что мне делать?» Он не говорил так напрямую, но это считывалось.

С нашего с Леной знакомства прошло четыре года, и только сейчас средний сын начал звать ее, если ему что-то нужно. Раньше он всегда звал меня, а когда Лена предлагала свою помощь, он отказывался. Сейчас он может дать ей обнять себя, погладить, утешить. Это огромный шаг вперед в наших отношениях.

«У меня столько счастья, а я не могу об этом написать»

Алина, 39 лет, маркетолог из Томска

Я еще в школе влюблялась в девочек, но тогда казалось, что мне хочется дружить. В 18 лет, после переезда в Екатеринбург из родного города, я поняла, что люблю женщин. Но вскоре меня перемкнуло, что это неправильно, надо выйти замуж, как все. Может, мама повлияла — она все время говорила, как «противоестественно», что я такая. В общем, я пыталась знакомиться с парнями, но все внутри этому так сопротивлялось, что к 30 годам у меня были работа, путешествия, веселая жизнь — но не отношения.

В какой-то момент я пошла на терапию, где мне наконец хватило духу поговорить про себя. Благодаря моей терапевтке я решилась установить «Тиндер» — в нем мы и познакомились с Машей. У нас на первой же встрече случился мэтч, но я очень боялась: казалось, все видят, что мы лесбиянки, показывают на нас пальцем. Это случилось в 2021 году, а где-то через год мы стали жить вместе.

Когда мы с Машей познакомились, была беременна моя лучшая подруга. В январе 2022 года у нее родился сын, мы их встречали из роддома. Сначала Маша говорила, что категорически не хочет детей, хоть и любит их. У нее есть брат на 15 лет младше, она его вырастила и выучила, пока мама работала. А я не знала: вроде и хочу, но как, от кого?

Потом мы часто приходили в гости, держали его [сына подруги] на руках, и все-таки поняли, что обе очень хотим ребенка. Сразу решили, что рожать буду я, потому что я старше — мне тогда было почти 36. Еще я, наверное, боялась, что не смогу так любить ребенка, который не будет моим по крови.

Я работала журналистом, много писала про ЭКО и материнство и знала, какие у нас в городе есть центры. Мы долго подбирали идеального донора по каталогу, но ничего не получилось ни после первой, ни после второй, ни после третьей инсеминации. После четвертой мы попробовали ЭКО и тоже ничего не получилось. Это был очень тяжелый период длиной в полтора года.

* * *

Как я уже сказала, у Маши есть младший брат. Тогда ему было всего 18 лет. Но я все равно предложила: может быть, попробуем от него, тогда это будет как бы наш генетически общий ребенок? Маша хотела, но боялась, и мы оставили эту идею. Но дальше у меня случились проблемы со здоровьем, и я подумала, что будет с ребенком, если я рожу от донора, а потом меня не станет? Моя мама — очень пожилая. Есть сестра, но я не хотела, чтобы ее жизнь перевернулась из-за моего ребенка [в случае моей смерти]. И мы снова заговорили про брата Маши: если со мной что-то случится, они смогут сохранить ребенка в семье по отцу.

Маша поговорила с братом, и он сказал, что будет рад нам помочь. Договорились, что [ребенку] он будет не отцом, а дядей. Маша сказала своей маме сама, без меня. Та призналась, что тысячу раз думала об этом, но боялась нам предложить. Думала, мы скажем, что она сошла с ума. Моя мама тоже очень обрадовалась, что у ребенка будут две бабушки.

Мы сделали это дома: три инсеминации — до, во время и после овуляции. И вот с братом Маши все получилось! Это как будто судьба, хоть я и не сильно в нее верю.

Сейчас нашей дочери Насте уже год. Брат Маши ее любит, он хороший мальчик. Конечно, когда у Настюши появится вопрос, мы не будем ничего скрывать. Человеку важно знать свои корни.

* * *

Когда я ходила на ЭКО, я сразу говорила, что живу в однополом браке. Это было до новых законов. Даже если кто-то смотрел косо, никто ничего не говорил. Но когда я забеременела и мы пришли заключать контракт [с клиникой], я побоялась и сказала, что Маша — моя сестра.

Сейчас, когда я задумываюсь о том, что мы можем столкнуться с какими-то людьми, сумасшедшими, которые могут донести, я прихожу в ужас. Это «теоретический» страх, но дочь растет, скоро пойдет в садик. Как ей объяснить, что там говорить?

Как-то раз мы были у подруги, у которой двое маленьких мальчиков. Смотрели какой-то мультик, а в нем у барашка родители — два барана. Один из мальчиков — ему четыре года — говорит: «Это два папы. Это же неправильно!» Его мать молчит, а он опять: «Это же неправильно, что два папы». И она говорит: «Ну, они просто так нарисовали». В такие моменты хочется сказать, что это нормально и так бывает, но нельзя. Потому что он пойдет в садик, скажет, что это нормально, а это уже уголовно наказуемая история [для родителей]. Приходится врать и недоговаривать.

Я не веду соцсети, а когда вела, никогда ничего не выкладывала про личную жизнь. Маша что-то постит, но никогда не показывает, что она мама. Она переживает. Как-то приходит ко мне и говорит: «Понимаешь, вот у нас родился ребенок, у меня столько эмоций, столько счастья, а я не могу об этом написать. Я не могу ни с кем поделиться. Не могу рассказать, как она первый раз улыбнулась мне».

В повседневной жизни я каждый раз смотрю на новых людей и пытаюсь понять, как они отнесутся. Вот новая знакомая, с которой мы водим детей в бассейн, — что она подумает? Как-то раз я набралась духу, сказала ей, еще посмеялась: «Только в опеку не сообщай». Она ответила: «Я сразу поняла, что вы семья, — по тому, как вы с Машей друг на друга смотрите». Оказалась, что у нее лучшая подруга — лесбиянка, живет с девушкой.

В другой раз была ситуация на площадке, когда мы гуляли втроем — я, Маша и Настя. Я спросила что-то у какой-то мамы и потом сказала, а у нас дочери только годик исполнился. И она на меня так посмотрела, что я подумала: блин, зря я сказала «у нас». Не надо сильно отсвечивать. Но мне очень обидно и больно, что я не могу сказать «у нас».

Когда мы были в санатории, два человека спросили у Маши: «Вы бабушка?» У Маши! Она младше меня, ей 35 лет, и выглядит она очень хорошо. Но они видят, как она общается с Настей, как та к ней прямо льнет, и у людей в голове не укладывается, кто она, если я — мама. Люди своим глазам верят меньше, чем стереотипам.

* * *

Конечно, мы думаем про частные детский сад и школу. Еще обсуждаем переезд куда-то, где мы будем обычной семьей. Профессия Маши — она IT-специалистка — позволяет удаленную работу.

Но плана нет. Я боюсь переезда из-за мамы: она в возрасте, у нее только я и моя сестра, которая живет в другом городе со своими детьми. Мама очень хотела, чтобы я родила, она так радовалась. Она из тех бабушек, которые готовы приезжать каждую неделю, даже купила квартиру в нашем городе, чтобы быть поближе. Я очень боюсь, что если уеду, я никогда ее больше не увижу. Мне кажется, это будет предательством.

«24 февраля 2022 года стало уже все равно, кто что подумает»

Мария, 37 лет, учительница музыки из Ярославля

Моя партнерка Вика была в браке 15 лет. Она говорит, что просто не верила в существование женщин, которым могут нравиться женщины. Еще она считала себя фригидной, потому что не испытывала оргазм с мужчинами. В какой-то момент ее муж захотел секса втроем и потребовал, чтобы она присмотрелась к женщинам. Общая знакомая сказала ей, что я по девочкам. Вика год жила с этой мыслью, потом рассказала мужу, что я ей, кажется, нравлюсь, и только еще через год она поговорила со мной.

Я тогда полгода как рассталась с девушкой. Была зима, я попросила Вику подвезти меня. Мы сидели в машине, она взяла меня за руку и сказала: «Маша, ты мне нравишься». У меня сначала был тупой смех: «Ты что куришь, брат? У тебя совсем кукуха поехала?» Я знаю ее мужа, ее детей, мы приходили к ним в гости с бывшей девушкой. У меня принципы, я не стала бы разрушать семью. Я ей сказала: «Давай не пори горячку, иди домой».

В течение года происходила бомбежка личных границ, я ей говорила: «Вика, ты не ЛГБТК, ты путаешься, не надо». Я не понаслышке знаю, что такое жизнь ЛГБТК-человека. Я в курсе, что происходит в стране, что говорят люди. А Вика такая: «Я влюбилась и все».

Потом случилось 24 февраля 2022 года — и стало уже все равно, кто что подумает. Мы уже почти четыре года вместе. (Секса втроем с мужем Вики в итоге не было.)

* * *

С моими родственниками все нормально — они же меня с детства видели, я в четыре года осознала свою гомосексуальность. Играла за всех мальчиков во дворе, хотела жениться на девочке Насте из соседнего подъезда, носить мужскую одежду. А на меня надевали платье, выгоняли на улицу и смотрели из окна, как я там сижу в кустах рыдаю. Когда я исследовала себя, то ходила в церковь, чтобы меня «исправили». Исповедовалась одному батюшке, а он сказал: «Это не грех быть в отношениях с женщиной. Грех женщину бить, грех женщине изменять».

Только отец до сих пор ничего про меня не знает. У нас никогда не было связи, чтобы открывать ему такие вещи. Как-то раз он увидел по телеку [сюжет на] тему ЛГБТК и сказал: «Надо собрать всех этих педиков, [посадить] на самолет и утопить в Тихом океане». Про меня знают четверо моих сестер, они меня приняли, и это большое благо.

А вот родители Вики отреклись от нее, потому что они очень православные люди. Я с ними даже не знакома. Знаю, что бабушка настраивает детей против меня, а они плачут, говорят: «Мы любим Машу». Бывший муж Вики, когда она ушла ко мне, стал угрожать, что отнимет мальчиков. Только сейчас он начал успокаиваться и реже устраивает нам скандалы. А ведь это он ее по сути «запропагандировал».

Сыновьям Вики 12 и 9 лет, они привязаны ко мне как к другу. Мы им еще ничего не рассказывали, но я примерно всю их жизнь рядом. Сначала была другом семьи, а потом «почему-то» стала воспитывать их, ездить с ними в отпуска. Старший задается вопросом, кто я в его жизни. У младшего временами проскальзывает фраза «мои мамы», но старший возражает: «Нет, Маша — не семья». Подозреваю, что скоро придется с ними обсудить какие-то вещи.

* * *

Я преподаю электронную музыку в центре креативного развития детей. Про свою ориентацию молчу, потому что слышала, как учителей из-за этого увольняли. Мне нравится моя работа, не хотелось бы ее терять. Не то чтобы я очень скрываю — кто понял, тот понял, но, наверное, молчит. Все понимают, что говорить об этом нельзя.

Иногда хочется выговориться. Другие же рассказывают про своих мужей, жен, детей. И мне хочется сказать: «А вот моя…» Или похвастаться, что Витя английский учит, такой молодец. Мне кажется, Вика не до конца осознает степень ужаса, который происходит [с квир-людьми в России]. А я чувствую, что хожу по тонкому краю, мне тяжело держать это в себе. Я понимаю, что все, что происходит, — неправильно, и многие это понимают. Но поговорить не с кем.

У меня есть младшая группа детей с 12 до 14 лет и старшая — с 14 до 17. Во второй дети понимают все, что происходит, и хотят задавать вопросы. Видно, что их в школе пичкают этим [пропагандой]. Они рассказывают, как у них проходят эти путинские уроки, «Разговоры о важном». Подростки хотят знать, что происходит, но не из учебников истории.

* * *

Люди в Ярославле закрылись в себе. Приходишь в бар, хочешь поговорить по душам, но только разговор заходит на какую-то тему около войны или ЛГБТК, то сразу: «Все, давай не надо». И фон такой: одного взяли, другого. Как будто намекают: «Говори что хочешь, но не об этом, а начнешь об этом — мы за тобой придем».

Мы собрали маленькую «коалицию» из шести человек: мы с Викой, еще одна пара девушек и две девушки сами по себе. Мы договорились, что когда прикроют интернет, мы будем видеться, чтобы не потеряться в треше, который происходит.

Одна из них спрашивала, не боюсь ли я, что по мне видно [сексуальную ориентацию]. Я ей ответила, что «убила внутреннего Путина» — я так назвала это. Эта подруга даже Монеточку слушать боится, потому что думает, что за ней следят. А я думаю: что именно страшно? Самое худшее, что может случиться, — сяду в тюрьму, а там одни лесбиянки. Что дальше? Пытки? Пытают не только ЛГБТК, сейчас даже эсвэошников пытают. Это наша реальность. Если еще сильнее бояться, будет только хуже. Я перестала. С плакатами я не выхожу — кому я нахрен нужна?

Если бы я не была в отношениях с Викой, возможно, я бы уехала. Но родители в возрасте, у детей здесь вся жизнь, они очень привязаны к отцу и бабушкам. Что делать с детьми, я вообще не знаю.

Можно уехать жить в лес. Как говорят, русский человек всегда думает либо о загранице, либо о деревне.

Just Got Lucky набирает психотерапевтическую группу для ЛГБТК-родителей. Если вы хотите принять участие или просто рассказать историю своей семьи, напишите в бот @justgotluckybot или на почту straight.talk.cities@gmail.com.

Записали Карен Шаинян и Ярослав Распутин (Just Got Lucky)