«Когда, наконец, перебита будет эта сволочь?»

Вредители: на них было очень удобно списывать все неудачи. Поэтому и становилось вредителей все больше и больше

«— …Он с забора упал, а потом в ресторане ударил одного… И еще кое-кого…

— Так, так, так, — сказал доктор и, повернувшись к Ивану, добавил: — Здравствуйте! — Здорово, вредитель! — злобно и громко ответил Иван. Рюхин (сопровождавший Ивана в психбольницу) сконфузился до того, что не посмел поднять глаза на вежливого доктора. Но тот ничуть не обиделся, а привычным, ловким жестом снял очки, приподнял полу халата и спрятал их в задний карман брюк».

«С бешенством, но и радостью…»

Кто же это такие — вредители? И с чего это заподозренный в шизофрении персонаж «Мастера и Маргариты» так именует вежливого доктора, а тот — не обижается?

В ноябре-декабре 1930 года краевое полномочное представительство ОГПУ провело серию арестов на Нижегородском телефонном заводе (бывший «Сименс и Гальске»). Арестованные руководители и ведущие инженеры обвинялись в намерении «путем задержки развития завода, систематического срыва производственных программ и дискредитации советских методов управления промышленностью заставить советское правительство принять решение о передаче промышленных предприятий, в том числе НТЗ, частным предпринимателям».

Железной метлой прошлось ОГПУ по Приокскому городскому округу. Были репрессированы директор Кулебакского завода Н. Мануйлов, главный инженер А. Белов, заведующий сталелитейным цехом К. Тулонен, зав. бандажным цехом В. Куландин, главный инженер Выксунского завода И. Домажиров, начальник железной дороги С. Благовещенский…

Настоящим гнездом вредителей оказался завод «Красное Сормово». Арестованы опытнейшие инженеры: Аппак, Бобрищев, Котов, Летчфорд, Матовкин, Неймайер, Скворцов, Тринклер… Следствие утверждало, что все они являлись сормовской агентурой Промпартии, подчинялись «вредительскому центру» во главе с Рамзиным, Хренниковым и Мещерским и выполняли указания французского генштаба и непосредственно премьера Пуанкаре.

Горький, чье имя уже было присвоено городу и области, писал своему знакомцу Халатову: «С бешенством, но и радостью прочитал о вредителях. Когда, наконец, перебита, уничтожена будет эта гнилая сволочь?

А ГПУ действительно заслуживает орден…» И дальше: «Классовая ненависть должна воспитываться на органическом отвращении к врагам как к существам низшего типа. Я совершенно убежден, что враги действительно существа низшего типа, что это — дегенераты, вырожденцы физически и морально».

Что тут скажешь? Гуманист…

26 июня 1930 года открылся XVI съезд партии. Это было масштабное мероприятие, на которое съехалось 2159 делегатов, включая 1268 с решающим голосом. На съезде Сталин заявил, что «люди, болтающие о необходимости снижения темпа развития нашей промышленности, являются врагами социализма, агентами наших классовых врагов. (Аплодисменты)».

Как раз перед съездом Сталинградский тракторный завод, спешно достраивавшийся в течение суровой зимы, выпустил свой первый трактор. 18 июня в «Правде» была напечатана поздравительная телеграмма заводу от Сталина, который выражал благодарность «нашим учителям по технике, американским специалистам и техникам» и предсказал, что 50 тысяч тракторов, запланированных к выпуску на заводе, — это «50 тысяч снарядов, взрывающих старый буржуазный мир и прокладывающих дорогу новому социалистическому укладу в деревне».

Это был первый в СССР завод с конвейером, но к тому моменту на нем было установлено всего 60 процентов необходимых станков. Вместо запланированных двух тысяч тракторов завод за третий квартал 1930 года (июль–сентябрь) собрал всего 43 единицы (!), да и те, как записал в дневнике работающий на заводе американский инженер, «после 70 часов работы начали разваливаться». Советская сталь была ужасающего качества, медные ленты для радиаторов прибывали такими исцарапанными, что их нельзя было использовать, тысячи рабочих на конвейере впервые в жизни держали в руках болты и гайки. Оказалось, что освоение фордовских конвейерных методов требовало времени. Но

борьба с вредителями стала универсальным объяснением любых провалов. Хотя, казалось бы, советская статистика и сама справлялась с любыми провалами.

30 сентября 1930 года начальник экономического управления ОГПУ и член Президиума ВСНХ Прокофьев (расстрелян в 1937-м; не реабилитирован) утвердил «Обвинительное заключение по делу о контрреволюционной шпионско-вредительской организации в нефтяной промышленности СССР», которое было собрано из «раздробленных» региональных дел. Еще через полгода Коллегия ОГПУ во внесудебном порядке рассмотрела его. Всего по этому делу к ответственности было привлечено 77 человек, 22 из них были связаны с нобелевской корпорацией. 29 человек приговорили к расстрелу. Один во время следствия покончил с собой, еще трое получили приговоры по смежным делам. Казнь подтверждается лишь в отношении семерых (судьба еще двоих неизвестна), а остальным двадцати «подрасстрельным» высшую меру наказания в качестве «доброй воли» заменили десятью годами лагерей.

В чем была их вина?

Видный «вредитель»-нефтяник, Стрижов, еще в 1926-м писал: «Все должно развиваться координированно. Нельзя вылезать с бурением, не улучшив других сторон нефтяного дела. Что будет толку, если мы пробурим несколько лишних десятков тысяч метров и в то же время не сможем рационально обработать эту нефть и выпустим при этом на воздух много газа, содержащего бензин. Вместо экстенсивного развития нефтяного дела в Грозном и Баку, я считаю необходимым стать на путь интенсивного его развития. Нужно имеющееся привести в порядок, рационализировать и затем расширяться».

Расплата наступила быстрее, чем можно было предположить: уже в «победном» 1931-м нефтяная промышленность не выполнила план. А в 1932-м добыча нефти упала и в абсолютном выражении.

Принимая некоторые поправки к числу осужденных нефтяников, связанные с неполными данными по количеству возбужденных в этот период дел, можно предположить, что число репрессированных в нефтяной промышленности в 1929–1930 гг. составляло до десятой части наличного состава инженеров.

Топоры и ухваты ушли в брак

Старший научный сотрудник Института истории и археологии Уральского отделения РАН, кандидат исторических наук А. Сушков из Екатеринбурга написал книгу «Империя товарища Кабакова. Уральская партноменклатура в 1930-е годы» и издал ее тиражом аж в 500 экземпляров. Признаюсь, она сильно скорректировала мои, со средней школы сохранившиеся представления об индустриализации и — шире — о жизни в 30-е годы ХХ столетия.

Основная идея книги мне не близка. По мнению автора, если я правильно понял, местная номенклатура окончательно отбилась от рук, распустилась, игнорировала прямые указания товарища Сталина (тот постоянно призывал к партийной скромности, даже с трибуны съездов об этом говорил), до предела коррумпировалась, в голодной стране хапала все, что видела… В общем, «1937 год» автором оправдывался, как мне показалось, именно этим.

Но, о боже, какие документы «нарыл» кандидат исторических наук Сушков! Какие свидетельства приводит! Какие факты! Какая галерея партноменклатуры предстает перед нами! Энергичные недоучки, пламенные расхитители, жестокие сибариты и себялюбцы — вот команда первого секретаря Кабакова, тесно сплоченная вокруг любимого дела. С другой стороны, откуда других-то было взять? Судя по книге Сушкова, нашелся на всю область один отчаянный рыцарь, идеалист, уполномоченный партконтроля Папэрдэ, да и того быстро окоротили, схарчили, выставили вон. Вот о чьей дальнейшей судьбе прочитал бы с интересом. Расстреляли его уже в Смоленске…

И ведь нет оснований предполагать, что в остальных обкомах было как-то по-другому.

Нарком Орджоникидзе, побывав на строительстве Уралмашзавода, решил приблизить срок его пуска. Вопреки мнению советских и иностранных специалистов, он дал приказ вести монтаж оборудования в строящихся цехах одновременно с возведением самих зданий. Это, конечно, существенно ускорило ввод в эксплуатацию основных производственных подразделений. Но вспомогательные подразделения отстали. Дорогостоящее оборудование, точнейшие импортные станки, уникальные немецкие прессы, установленные в недостроенных цехах, ветшали от пыли, ветра, дождя и снега. Ценные измерительные приборы, оставленные под открытым небом, проржавели и пришли в негодность.

Строительство Новотагильского металлургического завода началось в 1931 году. За следующие 6 лет президиум ВСНХ СССР и Наркомтяжпром 4 раза кардинальным образом меняли проектные задания: увеличивали или сокращали количество доменных и мартеновских печей, меняли номенклатуру оборудования прокатного цеха. В итоге только чертежей и проектов было аннулировано более чем на 12 миллионов рублей, а доменное и прокатное оборудование, произведенное для НТМЗ на Уралмашзаводе на сумму почти 900 тысяч рублей, пришлось списывать как лом.

Брак по цеху колес Гриффина на вагоностроительном заводе в Нижнем Тагиле за вторую половину 1934 года составил 99,4% (лишь 100 штук колес из 17 000 отлитых были признаны годными).

Сотни тонн брака исправно производил Уралмашзавод. Тем же страдали медеэлектролитный завод в Верхней Пышме, где брак достигал 60%, и Верх-Исетский завод (ВИЗ) в Свердловске. На ВИЗе, специализировавшемся на производстве динамной и трансформаторной стали, в течение нескольких лет прокатывали металл при более низкой температуре, чем положено, что чрезвычайно ускоряло процесс и позволило многим рабочим выйти в передовики. Но…

«За март дали 343 тонны брака по внешнему виду и 200 тонн — непопадание в анализ, — сообщал на общезаводском партсобрании представитель техконтроля Плотников в апреле 1937 года. — По крупносортному цеху из 271 тонны трансформаторной стали — 181 тонна брака. Нижнесталекатальный цех дал 70 тысяч листов, причем брак составляет 25 процентов. Динамный цех дал 45% брака».

Да чего тут говорить! От трети до половины выпущенных в 1933 году на Калатинском и Нижнетагильском заводах топоров и ухватов пошли в брак. Лишь 20% из изготовленных в Нижнем Тагиле подков были признаны годными, а вот что касалось рукомойников, то тагильчане ни одного такого высокотехнологичного бытового приспособления без брака выпустить в том году так и не сумели.

Все это — вредители натворили?

Иван Дмитриевич Кабаков — первый секретарь Уральского обкома ВКП(б), человек с церковно-приходским образованием, возглавлял необозримую территорию, превышавшую площадь Англии, Франции и Италии вместе взятых (впоследствии из Уральской области «нарезали» Тюменскую, Пермскую, Челябинскую, Свердловскую).

«Любимый вождь уральских большевиков», «главный инженер-строитель социалистического Урала», Кабаков до последнего дня считался вернейшим учеником товарища Сталина и буквально накануне расстрела был награжден высшим в стране орденом Ленина. Едва минуло три года, как Кабаков приехал в Свердловск, а его имя стал носить вступивший в эксплуатацию Магнитогорский рудник. Спустя еще три года в честь «уральского вождя» были переименованы город Надеждинск и район, центром которого он являлся. Со временем имя Кабакова стали носить Верх-Исетский металлургический и Синарский труболитейный заводы, Уральский металлургический и Свердловский государственный педагогический институты, Свердловская авиашкола пилотов, школа № 1 и детский сад № 23 в Свердловске, колхозы…

При этом процессы разложения в партийно-государственном аппарате зашли так далеко, пишет Сушков, что многие представители властных структур больше напоминали членов бандитско-воровских шаек, нежели «людей дела, способных обеспечить конкретное руководство порученной работой и укрепление партийно-советской дисциплины». Их незаконные действия фиксировались органами партийного и советского контроля, порой — правоохранительными структурами, некоторые «дела» были доведены до судебных инстанций. Однако под суд попадали не заказчики, а лишь непосредственные исполнители, да и тем благодаря высокому покровительству выносились несопоставимо мягкие либо даже оправдательные приговоры.

Следует иметь в виду, что еще

в конце 1920-х годов положение уральского населения значительно ухудшилось; в целом ряде районов крестьяне были вынуждены питаться крысами, кошками, собаками, захороненными трупами павшего скота.

И два слова о самом Кабакове. На февральско-мартовском пленуме ЦК он выделялся, я бы сказал, исключительно хулиганским поведением и едва ли не чаще других бросал из зала уничижительные реплики в адрес беспомощных Бухарина и Рыкова, которых мордовали на пленуме.

А через два месяца его самого вызвали в Москву, арестовали и расстреляли. Теперь его имя носит улица в Туле.

Впрочем, из 72-х человек, выступивших на пленуме, ни один слова доброго про обвиняемых Бухарина и Рыкова не сказал, это понятно. 53 из них расстреляно, некоторые года не прожили.

«Колонны грозных рабочих»

«Дело контрреволюционной организации Союза инженерных организаций (Промышленной партии)» — один из политических про­цессов в СССР 1920-х — начала 1950-х гг. Инспирирован руководством страны в 1930-м, стал вторым (после «Шахтинского дела») знаковым процессом, где в качестве обвиняемых во «вредительстве» оказались представители научно-технической интеллигенции, занятые в управленческой сфере. Сопровождался процесс мощной идеологической и социально-мобилизационной (митинги, демонстрации) кампанией.

Среди двух тысяч человек, арестованных в 1930 году по «делу «Промпартии»», оказался ряд известных ученых, в т.ч. члены-корреспонденты Академии наук СССР Е. Шпитальский и М. Кирпичев, а также 6 будущих академиков и членов-корреспондентов АН СССР Б. Стечкин, Н. Доллежаль, В. Родионов, М.А. Михеев, Н. Брилинг, Д. Рожанский.

Знаменитый сталинский журналист Михаил Кольцов (расстрелян в 1940-м) писал в эти дни в «Правде»:

«…Вот маститые, в сединах, с профессорскими усами Федотов, Ситнин, Калинников, вот пожилой Ларичев, вот впереди всех, энергичный, твердый, моложавый Рамзин и рядом, совсем молодой, его верный секретарь Очкин…

Корреспондент немецкой газеты держится с небрежным превосходством газетного льва.

— Пока я не услышу своими ушами, я ни во что не поверю. Такое у меня правило… Пока я не услышу, как они сами себя признают виновными, пока я не услышу, как они сами расскажут все эти невероятные факты — ни за что не поверю. И ничем вы меня не убедите. Вот такой я человек.

— Ну хорошо. Будьте вот таким человеком. Некогда и незачем вас убеждать. Подождите полчаса».

«Через полчаса» все обвиняемые сознались. В самых невероятных преступлениях.

А Кольцов продолжает:

«Если подойти к окну — там непрерывной густой чередой, в снопах ослепительного света, играя пятнами знамен, идут неисчислимые колонны грозных рабочих демонстраций. В двух шагах от этого душного зала, на морозном воздухе, с грузовика на снегу приветствует радостных и гневных московских пролетариев Каганович, секретарь Центрального комитета».

Между прочим, участникам «грозных рабочих демонстраций» так уж нечем было больше заняться, кроме как вместе с Кагановичем, секретарем Центрального комитета, гневно клеймить врагов трудового народа?

В течение 1931 году, наряду с досрочным освобождением части «вредителей» с передачей их в распоряжение отраслевых наркоматов, ряд заключенных были переведены на работу в особые конструкторские бюро, создававшиеся при Экономическом управлении ОГПУ («шарашки»). «Лидер Промпартии» с готовностью каявшийся Рамзин возглавил ОКБ № 11, где довел до промышленного испытания свой проект прямоточного котла высокого давления («котел Рамзина») и вместе с работавшими с ним Ларичевым и Очкиным, а также группой других заключенных (всего 9 человек) был амнистирован. Даже орденом награжден. Работавшие в другом особом бюро Калинников и Чарновский были расстреляны соответственно в 1937-м и 1938 году.

Все осужденные по делу к настоящему времени реабилитированы.

И еще несколько фамилий людей, «сделавших» нашу индустриализацию:

• Саул Брон, руководивший Амторгом и заключивший с капиталистами уникальные контракты на сотни заводов, — расстрелян.

• Начальник Магнитостроя Яков Гугель — расстрелян.

• Начальник строительства и первый директор Челябинского тракторного завода Казимир Ловин — расстрелян.

• Сергей Франкфурт, начальник Кузнецкстроя, первый директор Кузнецкого металлургического комбината — расстрелян…

• Тысячи командированных учиться за границу инженеров — расстреляны.

Все реабилитированы.

Еще раз о ликвидации последствий вредительства

По данным председателя Госплана СССР Смирнова, в 1936 году не были освоены 2,5 миллиарда рублей капиталовложений, а в 1937-м уже более 4,5 миллиарда.

Смирнов направил письмо в Политбюро, Сталину. «Дело доходило до того, — писал Смирнов, — что распределялся металл, который еще не выпускался. Так, для Запорожстали был запланирован выпуск металла с листового стана, который еще не был даже смонтирован».

Проволочный стан, закупленный за рубежом для Макеевского металлургического завода, должны были смонтировать в четвертом квартале 1937 года, но степень его готовности на 11 октября составляла только полтора процента. На другом заводе в Макеевке прокатный стан, тоже закупленный по импорту, лежал мертвым грузом с 1931 года. Низколегированных сталей, потребность в которых исчислялась в 240 000 тонн, было произведено за полугодие 1937 года всего 15 000 тонн. Магнитогорский металлургический комбинат, по мнению Смирнова, и в 1938 году не сможет выйти на проектную мощность, которая должна была составлять 2,5 миллиона тонн стали в год. Из пяти новых доменных печей, планировавшихся к пуску в 1937 году, была сдана всего одна, а готовность остальных составляла от 38 до 50 процентов.

Хотя записка председателя Госплана называлась «О ликвидации последствий вредительства в черной металлургии», в ней была представлена реальная картина, сложившейся в металлургической промышленности, и Смирнов вносил предложения по исправлению ситуации. Ни слова о конкретных вредителях в ней не было.

На железной дороге имени Кагановича в 1937 году было 211 крушений, а за два месяца 1938-го — 41, на Ашхабадской за 1937 год — 49 крушений, а за два месяца в 1938-го — 11. С учетом возросшего объема грузоперевозок и относительные и абсолютные показатели свидетельствовали о возрастании количества крушений. Москва рекомендовала «выполнить приказ наркома об очистке дороги от шпионских, вредительских и белогвардейских элементов, пересмотреть все следственные и агентурные материалы по правотроцкистскому заговору». Но репрессивные меры (вполне ожидаемо) состояние дел на железных дорогах не улучшали.

После получения 1 декабря 1937 года сообщений наркома путей сообщения Бакулина об очередном крушении воинского эшелона на Восточно-Сибирской железной дороге, в результате которого погибли 18 человек, Сталин направил его послание в НКВД: «Т. Фриновскому. Это, конечно, диверсия».

И Бакулин, и Фриновский расстреляны.

Бакулин реабилитирован.

Абсолютная глупость и техническая безграмотность

По мнению инженера Маргулиеса, положительного героя романа Катаева «Время, вперед!», техпаспорт, указывающий предельно допустимую нагрузку бетономешалки, всего лишь отражает субъективное мнение иностранного изготовителя. Для старого инженера Налбандова испытанный метод перемешивания бетона не менее двух минут, о котором можно прочесть во всех учебниках, — железный закон, для Маргулиеса эта норма — пережиток прошлого. Заставляя дорогую импортную машину работать с перегрузкой, он добивается за восьмичасовую смену 409 замесов вместо 90. Старый инженер не сдается: «…считаю все эти эксперименты абсолютной глупостью и технической безграмотностью». Но молодой советский инженер понимает, что, беспощадно эксплуатируя иностранную технику, можно построить завод не за 8 лет, а за три года и начать производить собственные советские бетономешалки.

Наряду с Маргулиесом, образчик нового инженера — это и Захар Семенович Лацис из фильма «Три товарища» (1935). Он тоже глубоко убежден, что ради выполнения плана не стоит бояться риска. Когда лес, сплавляемый для его завода, образует затор перед мостом, он без колебаний отдает приказ взорвать мост. Затор ликвидирован, а мост рекордными темпами восстанавливают под звуки духового оркестра.

А может, все так и надо было делать? Ведь «великую страну» построили. Может, прав был товарищ Сталин: если не успеем, нас сомнут? Значит, черт с ним, с этим мостом, с этим некачественным бетоном… Ведь восстановили же мост? С теми людьми, какие под рукой оказались… В том-то и дело, что «под рукой» были и совсем другие люди, и много. Но их руководители признавали и культивировали только один метод — метод кнута, размахивая которым гнали народ к предсказанному марксизмом счастью. И команду отдавали только одну: «Ничего не знаю, но чтоб к утру было!» А что — к утру? Зачем? Во что обойдется? Не важно. Главное — к счастью пригнали.

Потом родилось движение «стахановцев», новых героев трудового фронта. На заседании Всесоюзного комитета по высшему техническому образованию 26 января 1936 года председатель комитета Кржижановский заявил: «Стахановец — человек с собственной волей. Он вас не послушает, если вы попытаетесь убедить его, что молоток надо держать вот так, он будет держать его по-своему. Он очень простой человек. Тов. Сталин очень правильно сказал, что эти люди — не руководители, но это люди, которые знают прямой путь». По сообщениям с Коломенского машиностроительного завода им. Куйбышева нормы там стали выполняться на 200–300%, после того как «рядовые стахановцы стали бригадирами и мастерами, мастера — инженерами, инженеры — начальниками цехов» и «заменили многих тех, которые раньше считались незаменимыми, а на деле работали казенно, по-чиновьичьи».

Газета «За индустриализацию» мордовала инженеров, которые постоянно жалуются на нехватку рабочей силы, вместо того чтобы перейти на стахановские методы, позволяющие обойтись без дополнительного персонала. Газета рассказывала о начальниках шахт, которые не давали рабочим достаточно крепежного леса для стахановской смены, о слесарях, которые задерживали стахановцев, не выполняя немедленно ремонтных работ, о руководителях, которые велели рабочим выдавать на-гора в день не более 175 тонн угля, когда те хотели выдать 300, и о стахановцах, которым снижали зарплату, чтобы удержать их от новых рекордов. Целые коллективы ИТР, включая партийное и профсоюзное руководство, обвинялись в саботаже, потому что не создали технических условий для стахановской работы.

На эвакуированном авиазаводе № 153 в январе 1942 года насчитывалось 1134 человека «двухсотников», перевыполнявших план вдвое, к апрелю их число возросло до 1568. 144 человека на том же заводе в апреле 1942-го стали «тысячниками», выполняя по десять и более норм за смену! А рабочий завода Зенков и мастер Яковлев 1 мая 1942 года выполнили нормы на 5714%! 9 мая Зенков достиг отметки 10 002% за смену, а 1 июня побил собственный рекорд, выйдя на уровень 57 143% нормы за смену!

Всего в мае 1942 года на заводе насчитывалось 277 «тысячников» и свыше четырех тысяч «двухсотников». При этом в цехе № 3 «тысячник» Тюстин в апреле-июне 1942 года находился в простое 25 дней, «тысячник» Кнопцев — 35, «тысячник» Горбатенко — 16. И эти случаи не были исключением из правил.

Предоставляю читателям самим предположить, зачем надо было выполнять на авиационном заводе по тысяче норм за смену, хватило ли строящихся самолетов на все эти сверхплановые детали, и вообще — что это за нормы, которые, оказывается, можно так перевыполнять?

Немецкая исследовательница Сюзанна Шаттенберг написала книгу «Инженеры Сталина», в 2011 году книгу издали и в Москве.

В книге приведена типична история, рассказанная инженером Емельяновым. При отжиге автоматной стали у него и его товарищей получался исключительно брак, пока не вмешался немецкий инженер: «Отжиг автоматной стали? Если вы хотите иметь стопроцентный брак в производстве, тогда отжигайте ее. Автоматную сталь ни в коем случае нельзя отжигать!»

И молибденовую сталь оксидировали, пока немец не сказал, что этого делать не следует. Тема бракованной продукции красной нитью проходит через все 1930-е годы. Несмотря на то, что от инженеров официально требовали не бояться риска и применять новые методы, мириться с браком как следствием этих новых методов никто не собирался, его резко критиковали и ставили инженерам в укор как свидетельство их неспособности справиться со своей задачей.

Инженеров арестовывали в первую очередь по обвинению в саботаже. Кроме того, забирали по спискам лиц, которые бывали за границей (чаще всего — по поручению советского правительства). Они теперь из-за своих зарубежных связей считались врагами или шпионами.

Выжившие…

Думаю, на «вредительство» просто было удобно сбрасывать повсеместную бесхозяйственность, всячески поощряемое невежество, элементарный карьеризм, самодовольство. А врачи вовсе не травили пациентов, инженеры не сыпали песок в шестерни, ученые не придумывали специально завиральные теории, чтобы подорвать этим молодую советскую науку.

И, конечно, небывалые в истории секретность, откровенное вранье, пронизывающее всё и вся без остатка, снизу доверху. Незамечаемое, как воздух, которым дышала страна.

Отрывки из воспоминаний инженера Б. Баскова, посвященные работе на Днепрострое, печатались в 1961 г. в сборнике «Сделаем Россию электрической» и в 1966 году в журнале «Вопросы истории». Но только из его бумаг, хранящихся в архиве, можно узнать, что в 1945-м он был арестован из-за своей работы в ГОЭЛРО в 1920-е. Точно так же обстоит дело с А. Угримовым: в том же сборнике он рассказывает, как они с братом в двадцатые годы сотрудничали с ГОЭЛРО, не упоминая, что последний в 1941-м умер в лагере. И эту информацию можно найти лишь в архиве.

Этот сборник («Сделаем Россию электрической»), в котором крупные инженеры в 1961 году с энтузиазмом вспоминали о работе по выполнению плана ГОЭЛРО, — типичный пример «подчищенных» мемуаров. Как раз среди этих инженеров нет практически ни одного, не прошедшего через жернова НКВД. Тем не менее, подобно Угримову и Баскову, и все остальные, например, М. Кудряшов, подозревавшийся в 1931 г. в саботаже, или И. Радченко, арестовывавшийся в 1937 г., не проронили о своих мытарствах ни слова.

В редколлегию этого юбилейного сборника входил инженер Владимир Юрьевич Стеклов, сын главного редактора «Известий», снятого в 1933 году с должности за «серьезные политические ошибки». Всего годом ранее Стеклов-младший записал в собственных «Отрывках из воспоминаний»: «Надвинулось тяжелое время так называемого культа личности со всеми его последствиями. По всей стране начались, все нарастая, аресты, которые коснулись и работников энергетики. Один за другим пропадали начальники районных управлений… В самом аппарате Главэнерго начались первые аресты. А снежная лавина все нарастала. Пропали Г.А. Дмитриев и С.И. Алмазов. Через некоторое время за ними последовал Ю.Н. Флаксерман. Почти все начальники отделов Главэнерго были также арестованы. Наступила очередь заместителей и рядовых инженеров. Часто по утрам, придя на работу, мы узнавали друг от друга, кто еще из товарищей не явился на работу». Но и эти рассуждения мы можем отыскать только в архиве: для публикации в честь ГОЭЛРО они не годились.

Находившийся в загранкомандировке Леонид Логинов сообщениям американской прессы о терроре в СССР верить не мог и не хотел. Когда он вернулся в мае 1937-го в Москву, жена уже на вокзале рассказала ему «некоторые вещи», которые его «насторожили». Через два дня был арестован его начальник, вскоре исключили из партии самого Логинова и арестовали самого наркома вооружения Рухимовича. Друг Логинова Браило, сотрудник Амторга, застрелился сразу по возвращении из США.

«Трудно подыскать слова, — пишет Логинов, — которыми можно было бы сравнительно полно охарактеризовать всю нелепость и трудность моего положения, в котором я очутился в этот период».

Наконец, арестовали Логинова.

Уже после смерти Сталина и своего освобождения из лагеря он подружился с прославленным командармом Горбатовым, тоже отсидевшим, пытанным, но дошедшим до Берлина, Героем Советского Союза, автором знаменитых мемуаров, опубликованных Твардовским. Логинов и сам попал в эти мемуары. Оба подтвердили репутацию образцовых граждан, не утративших, невзирая на арест, веру в систему, которую сами помогали строить:

— А теперь, Александр Васильевич, не бранишь себя за честный труд, за то, что столько в жизни старался? Не настроило тебя по-другому решение «Шемякина суда»? — спросил Логинов у генерала.

— Нет, Леонид. Если бы пришлось начать жизнь сначала, я бы повторил ее, хотя бы и знал, что окажусь на Колыме. Если окажусь на воле, то снова буду служить, хоть сверхсрочником в роте или эскадроне. А суд, что с него взять? Ему так кто-то приказал…

— Иного ответа я от тебя и не ожидал, — сказал Леонид Игнатьевич и добавил:

— Я тоже так. Согласился бы всю жизнь быть простым рабочим, но только на воле, и чтобы знали, что я ни в чем не виноват…

Не хочется комментировать.