И вновь продолжается бой - Троицкий вариант — Наука
Продолжаем публикацию глав из будущей книги нашего постоянного автора Михаила Михайлова 1.
Как-то вскоре после похорон Н. Н. мне позвонил Фёдор Фёдорович (Ф. Ф.), который тогда уже работал в отделе науки ЦК КПСС. Он предложил встретиться в ресторане «Арагви». Ресторан находился недалеко от их заведения и славился своей грузинской кухней, так что несколько раз в год мы вдвоем отдавали ей должное и обсуждали различные проблемы.
Мы неожиданно сблизились в тот период, когда он был первым секретарем районного комитета комсомола, а я случайно, как вы помните, залетел в руководители институтской молодежи. Мы оба были «технарями», кандидатами наук, было нам лет по 27–28, возраст, в котором считаться комсомольцами уже немножко неловко, и, конечно, слегка снисходительно относились к горячности комсомольцев истинных. Сидя и общаясь во всевозможных президиумах молодежных конференций, форумов и слетов, мы и почувствовали родство душ. Узнав Фёдора ближе, я уверился в перспективах его политического роста, а он удостоверился в том, что мой желанный удел — научная деятельность. Как ни странно, подобная разнонаправленность нас сплачивала. Взмыв в отдел науки ЦК КПСС, Ф. Ф. продолжал интересоваться делами нашего института и моей группы, получая, видимо, таким образом дополнительное представление о нашей сфере. К тому времени мы подружились семьями и частенько обсуждали бытовые или связанные с подрастающими детьми проблемы.
Жену Фёдора звали Нинель. Красивая, чуть рыжеватая блондиночка, она всегда как магнит притягивала взгляды мужа. Где бы мы с ними ни были и чем бы ни занимались, он через какое-то время начинал озираться и искать женушку. Когда их взгляды наконец встречались, казалось, что они подпитывают ими друг друга. Женщина очень умная и чрезвычайно активная, Нинель откровенно гордилась тем, что была замужем за первым секретарем райкома комсомола, затем — партии, наконец — работника ЦК КПСС. Вначале это меня удивляло и забавляло, но потом я понял, что таким было естественное поведение в семьях политиков. У Нинель была также поразительная интуиция в отношении сына — высокого красивого парня, тогда еще студента университета. Представьте себе: мы сидим с ними где-нибудь, абсолютно неважно где, и знаем при этом, что их сын на занятиях в своем учебном заведении, а Нинель вдруг говорит: «Сейчас Игорь придет». И точно, входит Игорёк. Мы часто собирались на чьей-нибудь даче, любили поездки по Подмосковью, иногда даже отправлялись в Питер. Как правило, к нам присоединялся еще кто-нибудь из бесчисленных приятелей Фёдорова семейства.
Партийная многоходовка
Однако в тот раз Ф. Ф. коснулся актуальнейшей, как он сказал, «Пост-Н.Н.-проблемы».
— Жаль старика, — сказал он, — во всех отношениях мощная личность была. Теперь таких не делают. Представляешь, умирает один, а оставляет безумное количество проблем многим. Мы тут в ЦК обменялись мнениями по поводу вашего отдела. Похоже на то, что его придется расформировать. У вас сильных фигур нет. А ставить слабого человека во главе такой мощной организации, как отдел энергоемких соединений, — значит обречь дело на склоки и распад. К сожалению, у нас здесь большой печальный опыт. Ты как считаешь?
Я согласился. Дальше Фёдор, энергично раздирая цыпленка табака, обрисовал мне ближайшие перспективы наших лабораторий. Он любил атмосферу таинственности и, как правило, не выдавал источников информации. Но в данном случае я сообразил, что он пересекался с директором нашего института, Евгением Викторовичем. Они были хорошо знакомы, поскольку Ф. Ф. совсем недавно был первым секретарем нашего райкома партии. Фёдор относился к директору, ветерану войны и выдающемуся химику, с исключительным почтением, а тот уважал его за то, что Фёдор был осторожен в выводах и считался со спецификой научных организаций в период, когда полагалось всё стричь под одну гребенку.
Так вот, предполагалось, что все лаборатории бывшего отдела Н. Н. во главе с их нынешними заведующими получат самостоятельность. А руководителем нашего обезглавленного коллектива станет Олег Алексеевич Лебедев. Он работал в смежной с нашей лаборатории Личицкого и недавно защитил докторскую.
— Ты же отказался защищаться, — поддел меня Фёдор. — Ладно, ладно, не проглоти косточку.
— Кстати, директор высоко оценил твою жертву, — «прокололся» он. — Он считает, что это мужской поступок и в традициях Академии. Уверил меня, что ты быстро защитишь и собственную докторскую. Замечательно, что директор с симпатией к тебе относится. Надеюсь, у тебя сложатся отношения и с будущим заведующим. Но, знаешь, береженого бог бережет. Давай-ка мы тебя поддержим мощной партийной дланью.
И Ф. Ф. поведал мне, что через три месяца состоятся выборы в московский городской комитет КПСС и сейчас в верхах рассматривают кандидатуры. Он собрался включить мое имя в соответствующий реестр и рассчитывал, что после выборов я стану членом горкома партии. Зная Фёдора, я понял, что он уже всё согласовал в «инстанциях», спорить бесполезно, и попросил его лишь особенно не загружать меня поручениями именно в предстоящий период. Он согласился и, надо сказать, сдержал слово. Меня избрали членом горкома, вручили красивый солидный пропуск и лишь изредка привлекали к различным мероприятиям.
Тогда я, конечно, еще не догадывался, что это была только первая часть многоходовки, которую затеял Фёдор со своими коллегами в отделе науки ЦК. А со второй я познакомился через полгода, когда в институте должны были пройти выборы в партбюро, на которых предполагалось оставить на посту действующего секретаря. Однако директор, выступая на каком-то совещании, вдруг сказал, что видит его своим заместителем и попросил назначить его на эту должность как можно скорее.
При обсуждении новой кандидатуры на пост секретаря партбюро было зачитано неожиданное обращение городского комитета партии, в котором рекомендовалось избрать на эту должность члена горкома М. М. Михайлова. Конечно, меня избрали, и я восхитился этой двухходовкой, согласованностью действий Ф. Ф. и директора (при том что он был беспартийным). «Народ и партия — едины!» Что-то за этой поспешностью стояло, но что именно, я не мог тогда понять. Растолковал же мне это Фёдор в подробностях позднее, когда я уже и сам всё смекнул. Остановлюсь на первых этапах замысла.
Я уже писал, что Фёдор исключительно высоко ценил нашего директора, и я целиком разделял это его отношение. Наш академик был не только прекрасным ученым, но и настоящим патриотом, прошедшим войну «от звонка до звонка» и болевшим за ситуацию в стране, в Академии, в науке. Через год ему должно было исполниться 70 лет, и многие в отделе науки ЦК были убеждены, что он заслуживал присуждения звания Героя Социалистического Труда. Единственная слабинка нашего директора заключалась в том, что он был беспартийным. Ф. Ф. считал, что помочь в этой ситуации могла бы поддержка кандидатуры директора партийной организацией института, отделением Академии и райкомом партии. При этом, однако, кто-то должен был умело и скрытно организовать это движение. Так и выплыла моя кандидатура. Конечно, Ф. Ф. не мог и категорически не хотел в открытую объяснить ситуацию директору и просто попросил его поспособствовать моему избранию секретарем в силу каких-то партийных соображений.
Наши общие усилия увенчались успехом: директор получил «Гертруду». Это торжество совпало с 50-летием института, который тоже был награжден — Орденом Трудового Красного Знамени. К сожалению, отпраздновать эти замечательные события должным образом не удалось, поскольку антиалкогольная кампания в родной отчизне подбиралась к апогею.
Вот так реализовывались «планы партии» — замыслы Фёдора Фёдоровича и К0. Но на самом деле они были обширнее. Завершающим этапом многоходовки меня ошарашили года через три.
Сам себе голова
Между тем наша научная работа шла своим ходом. Отдел распался на лаборатории, а группа специалистов по детонации перебралась в другой институт. Наш коллектив, как и предполагал Ф. Ф., возглавил Олег Алексеевич Лебедев. Мы с ним, естественно, знали работы друг друга, но никогда не пересекались по тематикам. Олег — он был лет на шесть старше, и мы были на «ты» — оказался своеобразным и очень закрытым человеком. За десятилетия в общей сложности нашего общения мы ни разу не коснулись с ним тем, не связанных с профессией. Олегу это было ненужно, неинтересно, скучно. Он жил только работой и, как можно было понять по телефонным звонкам, интересами семьи. Олег был выходцем из лаборатории профессора Личицкого, у которого были откровенно скверные отношения с Н. Н. и который, как это частенько бывает, и ко мне поэтому испытывал неприязнь. Я беспокоился, что этим негативным отношением он инфицирует и Лебедева. Однако, к счастью, Олег оказался «сам себе голова» — в высшей степени порядочным человеком и достойным руководителем. Он довольно быстро убедился, что моя группа работает очень эффективно, выдает много материала в виде отчетов, статей, обзоров и является, в сущности, мотором лаборатории. У нас все были на виду и заняты делом. Валентина трудилась с нами и занималась литературной и патентной работой. Что еще нужно заведующему? Нормальному, которым он оказался, — ничего. У нас с ним установились замечательные профессиональные отношения. Кроме того, не буду лукавить, мы с Олегом Алексеевичем не сомневались, что после защиты директор «выдернет» меня из лаборатории и отправит «закрывать очередную амбразуру» в институте. В общем, для меня начался спокойный рабочий период, о котором можно было только мечтать.
Должен сказать, что после распада отдела и ухода из жизни Н. Н. никто из «сильных институтского мира» не пытался вмешаться в работу моей большой группы с целью развернуть тематику в свою пользу, «позаимствовать» сотрудников или посоветовать кому-нибудь из них перейти в их подразделение. Нас защищало доброе отношение директора института, о котором всем было хорошо известно.
При этом наши отношения с Евгением Викторовичем прошли непростой путь. Он, несомненно, был прекрасно осведомлен о связи Н. Н. и Валентины, трезво оценивал ее научный потенциал и подозревал, что Н. Н. подобрал ей в моем лице помощника под стать.
Помню, я в первый раз выступал на закрытом институтском конкурсе, делал доклад о работе, в авторах которой были только Валентина и я. Такие конкурсы были делом серьезным, потому что решение принимал закрытый ученый совет, и с самого начала доклада я ощущал предвзятость директора как председателя совета. Он постоянно делал мелкие замечания типа «говорите, пожалуйста, громче», «вы загораживаете экран, подвиньтесь левее», «таблица мелковата, плохо читается». Это, конечно, сбивало меня и показывала ученому совету настрой директора. При этом именно на том конкурсе звезды сошлись так, что наша работа заслуживала первого места, в нашу поддержку энергично выступил академик Медведцов, но мы всё равно получили только второе место из восьми. Всем всё было ясно. Валентина взъерошила мне волосы на голове и сказала:
— Миша, вы выступили хорошо. Всё в полном порядке. Но чудес на свете не бывает. Вы понимаете, о чем я?
Поддержал меня и подошедший Н. Н.
— Молодец, Михаил. Продолжаем бой!
Мы оба любили историю об одноглазом адмирале Нельсоне, который, увидев во время Трафальгарского морского сражения вывешенный на головном судне англичан сигнал об отступлении, демонстративно приложил подзорную трубу к впадине отсутствующего глаза и закричал: «Не вижу никакого сигнала об отходе! Продолжаем бой!» И выиграл битву! 2
Тогда меня не расстроило второе место. Я осознавал, что сделал главное — четко донес полученный нами материал до присутствовавших. А к директору я всё равно относился с громадным пиететом, так как чувствовал, что он как профессионал со временем наверняка оценит мои работы должным образом. Так и получилось.
За докторскую — до дна!
…Я защитил свою докторскую диссертацию года через три после Валентины. Небольшой банкет по этому случаю пришлось устроить дома, поскольку борьба с алкоголем в стране по-прежнему была в разгаре.
Мы поехали к нам домой. К обычной нашей компании добавились завлаб Лебедев и несколько его сотрудников, с которыми мы были мало знакомы, поэтому празднование носило более сдержанный характер, чем банкет Валентины. За накрытым столом нас ждали Лариса и Маша. Там же на диване, разглядывая журнал про автомобили, сидели Иван и его батя 3, которых, конечно, не забыла пригласить Мария Николаевна. К сожалению, Медведцов в тот вечер отсутствовал, так как выступал на каком-то заседании в правительстве. Сало, с которым мы к тому времени окончательно «закорешились», прислал поздравительную телеграмму, сокрушаясь, что в стране в тот момент не случилось никакой химической конференции, куда мог бы подъехать исследователь из Швеции.
Вскоре появилась Валентина со своим новым воздыхателем. Он, как я понял, был членом нашей олимпийской команды и даже чемпионом Олимпийских игр в каком-то виде парусного спорта. Звали его Лёня, фамилию я не расслышал. Он был жизнерадостным крючконосым пузаном примерно одного роста с Валентиной. Живот у него начинался не под грудной клеткой, как у всех, а вырисовывался практически с подбородка, поэтому олимпиец напоминал елочную игрушку в виде мешочка с головой в виде петельки.
— Ё-мое, — закричал он, увидев заставленный едой и выпивкой стол. — [Обалдеть] можно!
— Лёня, — строго сказала Валентина. — Только без мата!
— Как без мата? — изумился чемпион Олимпийских игр.
— Так. Здесь собралась интеллигентная публика, ученые.
— Ученые, ученые, — захлопал он в ладоши, — из чего печеные?
Стало понятно, что олимпиец уже принял на грудь, возможно, даже не одну пинту крепкого напитка и, похоже, рассматривал нас в качестве команды на каком-нибудь катамаране в бескрайнем океане.
— Ладно, Валя, ученые, заключенные, хрен с ними, где тут ром?
— Лёня, тут нет никакого рома. Здесь полно выпивки, но рома нет, это не побережье Ямайки, успокойся. Вот свободный стул, садись и сиди. Слушай, что умные люди скажут. Здесь собрались будущие академики.
— Валя, а кто же это недавно мне говорил, что все академики — педерасты? Не помнишь? У нас же недавно было собрание олимпийской регаты.
— На регате такую чушь сказать не могли.
— Ну, значит, в кулуарах. Но какой-то ответственный работник уверял, иначе я бы не запомнил. Валя, ты меня обманула. Рома нет. Я хочу лечь.
— Замечательно, Лёня, умница, пройдем в соседнюю комнату, вот диван, сними ботиночки, пожалуйста. Молодец. Вот тебе подушечка под головку. Закрывай глазки и спи. Я тебя разбужу, когда надо.
Лёня наконец угомонился. Валентина вернулась и развела руками:
— Что тут скажешь? Золотой парень, умница, добрый, действительно, олимпийский чемпион. Но иногда слетает с катушек. К счастью, всегда впадает в добродушие. Но всё, слава богу, уснул. Начинаем. Михаил, вам слово.
Выпивали довольно дружно. Я вспомнил замечательное уточнение к тосту, которое часто делал видный партиец Фёдор Фёдорович, и с удовольствием внедрял его в массы. Звучало оно так: «Тост политический, пьем до дна».
Отец Ивана выступил с зажигательной речью:
— Жалко, что Лёня уснул, но я думаю, Валентина Сергеевна передаст ему мое приглашение. У нас на Каме следующим летом проводится регата «Кубок Камы», и я приглашаю всех присутствующих к нам на водохранилище. У нашего завода есть собственный теплоход, и я организую бесплатный круиз, поскольку уверен, что во время плавания мы найдем общие темы, связанные как с химией, так и с автомобильной промышленностью. Кроме того, у нас есть турбаза, на которой можно будет пожить недельку, половить рыбку. У нас в Каме и стерлядь, и осетр, и сазан, и судак, даже таймень встречается. Как, принимается предложение?
— Батя, — подал голос его сын, — я, кстати, могу договориться с ребятами из «Опеля». Они тоже с удовольствием с нами поплавают. Во-первых, они обожают дармовщинку, а во-вторых, не исключаются очень полезные разговоры. Да еще в неофициальной обстановке.
С энтузиазмом выпили и за это предложение. Должен сказать, что отец Ивана — звали его Пётр Никодимович — никогда не производил впечатления провинциала. Как-то я узнал от его сына, что отец сам попросился на Каму, потому что ему надоело гнуть выю заместителем директора московского автозавода.
Ванюшка не сомневался в том, что автолюбители — самые свободолюбивые граждане мира. Мы несколько раз встречались с Петром Никодимовичем и раньше. Это были почти случайные пересечения, но на них мы касались «вопросов взаимного интереса». Теперь, после защиты, когда у меня оказались развязаны руки и надо было думать о будущем, его предложение оказалось в высшей степени заманчивым. К тому времени он уже руководил целым объединением автомобильных заводов в Волжском регионе, а Медведцов, крутившийся среди ректоров автомобильных вузов, шепнул мне, что его кандидатуру рассматривают в качестве министра транспорта.
* * *
Олег как всегда выступил с серьезным тостом, после которого все притихли. Чувствовалось, что ему хотелось или говорить о науке, или пойти домой. Что поделаешь! Но тут слово взяла Валентина.
— Миша, Мишуня, а с сегодняшнего дня и доктор химических наук Михаил Михайлович! Я вас поздравляю, дорогой! Мы прошли через разные периоды жизни. Но всегда вы были для меня близким человеком, на которого я могла положиться и полагалась. Спасибо вам! Когда-то Николай Николаевич сказал мне, что Мишка предложил тематику, которую можно жамкать всей лабораторией до второго пришествия. А я с гордостью за Михаила должна сказать, что он не стал «жамкать», а несколько лет тому назад предложил новое направление и сегодня защитил абсолютно свежий материал, в котором нет ничего общего с той диссертацией, которую я докладывала три года назад. У Миши и Николая Николаевича был прекрасный девиз, связанный с адмиралом Нельсоном. И я хочу закончить свою речь именно им: «Миша, продолжайте бой!»
Надо заметить, что я был впечатлен словами Валентины, и даже не нашел, что сказать, просто расцеловал в ответ.
Когда закончились тосты, начались танцы. Мы же еще были молоды: мне едва исполнилось 40. Катушечный магнитофон стоял в соседней комнате на тумбочке недалеко от дивана. Внезапно он замолк. Я пошел выяснить, в чем дело. Олимпийский чемпион, оказывается, проснулся и теперь, лежа, сосредоточенно рвал магнитофонную пленку. Мы переглянулись с Валентиной.
— Валюша, надеюсь, у вас в загашнике еще кто-нибудь есть? — не выдержал я.
— Не беспокойтесь, Мишуньчик, — засмеялась она, — вы присутствуете при кастинге. Но Лёня — это совершенно уникальный случай. Богат как Крёз. Меня накрыло какое-то поразительное, прежде незнакомое и ни с чем не сравнимое ощущение: всё доступно! С тройной, с пятерной переплатой — неважно: стоит открыть рот — и вам уже несут на выбор всё, что взбредет в голову. Приходится постоянно ходить с закрытым ртом. Пока купаюсь в этом. Уверена, что вы меня не осудите.
— Нет, — засмеялся я, — интересный опыт.
— Разумеется, — сказала Валентина, — иначе бы здесь не было этого олимпийца.
1 Предыдущие тексты можно найти по ссылке: www.trv-science.ru/tag/mihail-mihajlov
2 Если быть точным, адмирал Нельсон посмотрел своим слепым глазом в трубу в ходе более раннего сражения при Копенгагене 1801 года. После этого в английском языке появилась идиома «to turn a blind eye», т. е. сделать вид, что не заметил.
3 Знакомые Н. Н. См. предыдущую главу.