Оригинал материала
"Не ездите в позорную страну до окончания ее судеб". Чем востоковед Николай Невский заплатил за возвращение из эмиграции
18 февраля 1892 года родился Николай Невский – ученый, который первым расшифровал письменность тангутов, чье государство существовало на границе Китая и Монголии и исчезло около 800 лет назад. Его открытие вернуло голос цивилизации, уничтоженной войсками Чингисхана, но сам Невский не дожил до признания: в 1937 году его расстреляли в Ленинграде.
Конец 1937 года. Переполненная камера Ленинградского ДПЗ НКВД. В минуты передышки между допросами заключенные, чтобы не сойти с ума, читают друг другу лекции по дорогим их сердцу темам. Скромный и тихий человек, представившийся сокамерникам "сотрудником Эрмитажа", рассказывает об истории Тангутского государства, возникшего на границе Китая и Монголии в XI веке. Выросшее на песках пустыни Гоби, это государство быстро стало таким могущественным, что даже сам огромный Китай платил тангутам дань. Но главным достижением таинственного народа стала собственная письменность и литература.
Через семь веков после того, как войска Чингисхана стерли тангутов с лица земли, огромную библиотеку оставшихся от них текстов отыскал в мертвом городе Хара-Хото ученик Пржевальского Петр Козлов. С тех пор крупнейшие ученые со всего мира пытались их прочесть, но так и не смогли расшифровать загадочные иероглифы. Как скромно признался заключенный, ему удалось приблизиться к решению этой задачи.
Из воспоминаний В.М. Титянова, который сидел в одной камере с Николаем Невским в период следствия по его делу:
"Будучи в тюрьме его очень это дело беспокоило, что труды могут исчезнуть бесследно. При его аресте, как он говорил, очень небрежно относились к его рукописям, что вызвало сомнение в их сохранности".
Ученый не знал, что жить ему оставалось меньше месяца. И, конечно, не мог даже догадываться о том, что вместе с ним расстреляют жену, виновную лишь в том, что переехала вслед за любимым в Россию. Он лишь горько раскаивался, что поддался на уговоры и вернулся на родину из Японии, где счастливо прожил 14 лет, где встретил любимую женщину и где родилась его дочь.
Из воспоминаний В.М. Титянова:
"10 или 11/XII-37 г. … меня … привели в камеру. Все уже расположились спать. Николай Александрович лежал как-то необычно. Брюки задраны были выше колен. Ноги по-прежнему были опухшими. … Я, тихо добравшись до кровати, стал трогать его, и он проснулся. "Ты почему здесь?" Как-то растерянно меня спросил. … Он мне хотел уступить кровать для отдыха, но я настойчиво стал опротестовывать и начал доказывать, что мне на полу будет лежать лучше. … Вдруг он каким-то огорченным шепотом мне сказал: "Ну зачем меня обманули, привезли сюда – в Россию."
"Мой двойник, только сильнее и вообще лучше"
Николай Невский родился в Ярославле в семье судебного следователя. Он рано потерял родителей, и его воспитывали дедушка и бабушка, жившие в Рыбинске. Дед был настоятелем Спасо-Преображенского собора, человеком образованным и любящим внука. Но в 1905 году он умер, и Николая взяла на воспитание родная тетка – старшая сестра матери Варвара Крылова. Она жила скромно, поэтому племяннику-гимназисту пришлось и самому зарабатывать на жизнь. Как-то летом он уехал на все лето репетиторствовать – в Пошехонский уезд, откуда привез около полутора сотен записанных им частушек. Эта поездка стала его первой "этнографической экспедицией".
Впрочем, круг его интересов не ограничивался родным фольклором: Рыбинск, стоявший на Волге, был торговым городом, и каждое лето на местную ярмарку съезжались торговцы со всех концов света. Николаю особенно нравилось наблюдать за китайцами, вслушиваться в их непонятный язык. А однажды он познакомился с татарами, и они обучили его татарскому языку. Совершенно самостоятельно гимназист освоил еще и арабское письмо. Языки давались ему удивительно легко. С годами он выучит 16 труднейших восточных языков, будет в совершенстве писать и говорить на немецком, французском и английском.
В 1909 году Невский с серебряной медалью окончил гимназию. Родные настаивали, что нужно выбрать практическую специальность, которая будет кормить. Прислушавшись к их советам, Невский поступил в Петербургский Технологический институт, где должен был освоить специальность железнодорожника. Но уже после первого года обучения понял, в чем его истинное призвание, и перешел в университет на факультет восточных языков. Выбрал японский и китайский языки, "к которым с давних пор чувствовал влечение", как признавался в автобиографии.
Невскому повезло: среди его учителей были такие выдающиеся филологи, как Лев Щерба, Василий Бертольд, Николай Веселовский. Но особенно близкие отношения сложились с будущим академиком китаистом Василием Алексеевым, который был тогда ненамного старше его. Алексеев в дневнике написал в те годы о Невском: "Мой двойник, только сильнее и вообще лучше".
"Людям трудно вас понять"
По окончании университета Невского на два года отправили на стажировку в Японию – "для усовершенствования знаний и приобретения необходимых навыков в разговорном языке".
Там в гостинице он в первый же день заговорил по-японски, старательно подбирая слова и выражения, произнося их точно по выученным правилам, но – увы! – прислуга с любопытством толпилась вокруг, кланялась, однако, явно, не понимала его. Невский потом вспоминал, как из дверей соседнего номера появился пожилой, интеллигентного вида японец в очках, послушал и вежливо, медленно произнося слова, сказал:
– Сударь, вы изволите говорить на языке классических книг средневековья. Поэтому людям трудно вас понять. ( Эта история описана в книге Лидии Громковской и Евгения Кычанова "Николай Александрович Невский" со слов видного японского ученого-этнографа Macao Ока. Он вспоминал, что Невский любил рассказывать эту историю своим японским друзьям)
В Токио Невский поселился вместе с однокашниками по университету – востоковедами Николаем Конрадом и Оттоном Розенбергом. Вместе они быстро восполнили пробелы университетского образования и освоили современный японский в совершенстве.
Из воспоминаний японского этнографа Накаяма Торо:
"Однажды весенним вечером в 1916 году приказчик букинистической лавки, с хозяином которой я был дружен, сказал мне: "К нам частенько заглядывают двое русских студентов, они хотели бы познакомиться с человеком, сведущим в истории Японии, нравах и обычаях японцев. Нет ли у вас желания подружиться с ними?" Я ответил, что это невозможно, поскольку я не владею ни одним из иностранных языков, но тут вмешался хозяин, сказав, что оба они превосходно говорят по-японски и могут рассуждать о самых сложных вещах".
Через год срок стажировки Конрада и Розенберга истек, они вернулись в Россию. Невский остался один: он должен был вернуться в середине 1917 года. Но планы изменила сначала Февральская революция, затем большевистский переворот, а потом и гражданская война.
– Друзья предупреждали Николая Александровича в письмах, что Россия изменилась и нужно трижды подумать, прежде чем возвращаться. Февральскую революцию они приняли восторженно, а вот приход к власти большевиков остудил их пыл, – рассказывает историк Ирина Васильева (имя изменено из соображений безопасности). – Особенно убедительно Невского отговаривали Алексеев и Конрад. Последний и вовсе описывал свое возвращение как катастрофу: "Представьте себе человека, который схвачен водоворотом и мчится к пучине; он сознает, что нужно спасаться, но уж этого сделать не в состоянии".
Невский прислушался к предостережениям друзей и решил остаться.
Из письма Василия Алексеева Николаю Невскому от 2 ноября 1917 года:
"Не ездите в позорную страну до окончания ее судеб. … Каждый чувствует себя как бы накануне своей погибели. Россия перестала быть государством. Здесь черт знает что происходит. Кроме насилия, ничего. Жду бесславной, глупой смерти от солдата-хулигана и махнул рукой на работу".
Невский сумел получить должность преподавателя русского языка в Высшем коммерческом училище города Отару на Хоккайдо. На этом северном острове он познакомился с 19-летней девушкой Исоко Мантани из многодетной семьи рыбака из деревни Ирика. Несмотря на скромное происхождение, Исоко прекрасно освоила игру на национальном инструменте бива и выступала на сцене, исполняя старинные баллады под псевдонимом Кёкурэн. Молодые люди полюбили друг друга.
На Хоккайдо Невский увлекся изучением культуры коренных обитателей острова – айнов. Он освоил язык этого загадочного народа, записал тысячи стихотворных строф (в том числе никем больше не записанный героический женский эпос) и перевел их на русский. Так Невский стал одним из первых ученых-айноведов не только в Японии, но и во всем мире. За три года он записал десятки текстов, многие из которых известны сейчас исключительно благодаря Невскому.
"Не всегда дым отечества нам сладок и приятен"
В 1922 году Невскому предложили очень выгодную должность профессора в Институте иностранных языков в Осаке. Исоко вернулась в деревню к родителям, которые были против романа с иностранцем. Но как только получила от любимого письмо с приглашением приехать к нему, сразу же отправилась в Осаку. Они стали жить вместе, завели кошку, собаку и даже обезьянку. А 3 мая 1928 года у пары родилась дочь Елена. После этого Николай и Исоко официально зарегистрировали брак в советском консульстве.
В Осаке Невский начал изучать диалекты и фольклор островов Мияко, трижды посетил эти глухие места. А потом отправился на остров Тайвань – тогдашнюю японскую колонию Формоза – чтобы изучать культуру аборигенов острова, племени цоу. Результаты своих исследований он публиковал в японских журналах, каждый раз вызывая большой интерес в научных кругах. А потом Невского полностью захватило новое увлечение – расшифровка тангутской письменности.
– По сути, тем, что Николай Александрович увлекся тангутикой, мы обязаны случайному стечению обстоятельств, – рассказывает востоковед Евгений Попов (имя изменено из соображений безопасности). – Во время поездки в Пекин Невский встретил Алексея Алексеевича Иванова, своего бывшего преподавателя по Петербургскому университету. Тот много лет изучал собрание тангутских книг, хранившееся в Петербурге, но так и не смог приблизиться к дешифровке их письменности. Иванов пожаловался Невскому на безрезультатность своих усилий, а заодно вручил несколько фотокопий тангутских текстов. Этого оказалось достаточно, чтобы раззадорить Невского.
Одна проблема: вся огромная коллекция тангутских текстов – более 8 тысяч книг, вывезенных экспедицией Козлова из Хара-Хото, – хранилась в Ленинграде. Чтобы получить к ним доступ, нужно было возвращаться. Друзья и родные больше не могли предостеречь Невского от этого решения: их письма не доходили. Зато полпред СССР в Японии Иван Майский сулил золотые горы по возвращении на родину.
Из письма 73-летней тети Невского Варвары Крыловой, которое она отправила Василию Алексееву в марте 1925 года:
"Я страстно, безумно хочу его видеть или хотя бы узнать, какая его постигла участь там. … Я вполне солидарна с Вами, Василий Михайлович, что вернуться Коле в настоящее время в СССР не имеет смысла, не всегда можно сказать, что дым отечества нам сладок и приятен".
– Полагаю, именно смещение фокуса научных интересов заставило Николая Александровича принять решение о возвращении в Россию. Собрание тангутских текстов манило его, словно магнит. Он верил, что сумеет отыскать ключ к ним и буквально заболел этой идеей. Других убедительных причин найти сложно. В материальном отношении жизнь Невского в Японии складывалась вполне благополучно, а от политики он всегда держался в стороне, будучи увлечен крайне далекими от этой повестки этнографическими темами, – говорит Евгений Попов.
Невский успел полюбить Японию, ему было тяжело расставаться с этой страной, но новое увлечение оказалось сильнее.
Из воспоминаний Елены Николаевны Невской, дочери ученого (ее не стало несколько лет назад):
"В следственном деле Невский назван японофилом. Действительно, он искренне любил Японию: ее природу, культуру, людей, их традиции и обычаи. Эта любовь проявлялась и в его личных привычках, манере поведения. Возвращаясь с работы, он всегда переодевался в кимоно, а летом на даче ходил в нем даже на улице. Занимался он, сидя на полу, застланном татами, за низким японским столиком. … Со всеми, хоть немного знавшими японский язык, он разговаривал только по-японски. А владел он языком блестяще! … Ока Фумио, живший в Ленинграде в 30-е годы, говорил: "Речь Невского — это музыка для японского уха". H.A. мог часами рассказывать о Японии и всегда с восторгом".
"Жена мне не верит"
Сразу по приезду в 1929 году он получил должность доцента Ленинградского Восточного института – на кафедре, которой заведовал старый друг Конрад. Параллельно Невский начал работать в Институте востоковедения АН СССР, в Ленинградском университете и – совершенно бесплатно – в Азиатском музее, где хранился заветный тангутский архив. Востоковед положил начало систематическому изучению коллекции и приступил к фонетической реконструкции тангутского языка.
Из представления Н.А. Невского в члены-корреспонденты АН СССР коллективом сотрудников Института востоковедения в 1936 году:
"Профессор Н.А. Невский является единственным специалистом в области тангутоведения. Ему принадлежит заслуга разработки редчайшего по своему богатству тангутского фонда Института востоковедения Академии наук СССР. Работа, проведенная им по расшифровке значений и чтений тангутской иероглифики, – составление первого тангутского словаря, выходит далеко за пределы тангутского языка. … Работа профессора Невского является крупным научным открытием, возвращающим в научную практику изучение давно исчезнувшей тангутской культуры".
Исоко с Еленой остались в Японии: предполагалось, что жена с дочерью вскоре последуют за Невским в Россию. Но получить разрешение на въезд в СССР оказалось не так-то просто.
Из письма Николая Невского в комиссию при ВЦИК от 16 мая 1931 года:
"Ввиду малолетства моей дочери 1 (в момент моего отъезда ей был год), из-за чего было рискованно в начале зимы везти ее в длительное путешествие, а также ввиду невыясненности моей жизни в СССР (главным образом квартирной), я оставил семью в Японии с тем, чтобы привезти ее через год. Летом 1930 года я подал соответствующее заявление в Иностранный отдел Ленинградской области, но в разрешении на поездку мне было отказано".
Через год деньги, оставленные Невским семье, подошли к концу. Переводить зарплату из Ленинграда он не мог. Чтобы выжить и прокормить дочь, Исоко пришлось забросить музыку и открыть бильярдную. Со временем она начала сомневаться, что муж все еще ждет их приезда.
Из письма Николая Невского в комиссию при ВЦИК от 16 мая 1931 года:
"В силу действующих … законов о переводе денег за границу я лишен возможности поддерживать семью. … Так как связь поддерживать трудно (письма часто пропадают) и так как я лишен возможности удовлетворительно объяснить жене причину, по которой мне не была разрешена поездка в прошлом году, жена мне не верит, считая, что я просто сам не желаю приехать, не желаю писать, т.е. ее бросил. Ввиду этого она настойчиво просит меня приехать … Это является и моим горячим желанием".
Исоко пришлось не только одной заботиться о содержании дочери, но и решать проблемы с полицией: муж-иностранец, да еще и добровольно вернувшийся в СССР, вызывал серьезные подозрения.
Из воспоминаний Елены Невской:
"После отъезда мужа на родину она подвергалась преследованиям полиции, поэтому вынуждена была некоторое время скрываться и прятать меня у своих друзей. Она очень тяжело переживала разлуку с мужем и, как только пришел вызов от него, сразу уехала в чужую страну к любимому человеку, бросив родных, друзей, работу".
Лишь в 1933 году, через 4 года после отъезда из Японии, Невскому наконец-то удалось добиться, чтобы жене с дочкой разрешили приехать в СССР. Алексеев предложил любимому ученику поселиться с семьей в его просторной квартире, выделил две комнаты.
Сразу после приезда Исоко начала преподавать японский в двух вузах – Ленинградском Восточном институте и Ленинградском институте истории, философии и литературы. Дочка, ни слова не знавшая по-русски, быстро выучила язык отца. Ее первой учительницей стала Муся, дочь учителя Невского – академика Алексеева. А Исоко так и не успела научиться хорошо говорить по-русски.
Из воспоминаний Елены Невской:
"Мама прекрасно рисовала и часы досуга посвящала любимому занятию. Я помню, как, взяв кусочек графита плашмя, она вырисовывала стволы бамбука, и из-под ее руки быстро появлялись традиционные японские пейзажи. Также было много маминых рисунков, выполненных карандашом и углем. Она очень красиво писала как по-японски, так и по-"европейски".
Иногда, под настроение, она брала в руки бива и, тихонько наигрывая, пела. Когда собирались гости, она всегда пела по их просьбе".
"Казалось, что он торопится"
Хотя рядом с Невским наконец-то была любимая семья, первое место в его жизни по-прежнему занимала работа.
Из воспоминаний Елены Невской:
"Обычно же я вспоминаю отца за работой, сидящего в кабинете за письменным столом, обложенного книгами, бумагами, карточками, в клубах табачного дыма. Работал он очень много и во многих местах. … Для этого нужно было время, которое он черпал за счет своего сна и отдыха. Он дорожил каждой минутой. Спал по 4-5 часов в сутки, стараясь ежедневно сделать как можно больше. Казалось, что он торопится, боится не успеть завершить начатое".
– Невский не без оснований так отчаянно спешил закончить главное дело своей жизни: наступил 1937 год. Шансов уцелеть в Большом терроре было немного у всех японистов, а у Невского, прожившего 14 лет в Японии, да еще и женатого на японке, они стремились к нулю. Николай Александрович отлично это понимал. При всем безразличии к политике он не мог не видеть, что происходит вокруг, – отмечает Евгений Попов.
В стране разворачивалось так называемое "дело востоковедов", по которому были арестованы и расстреляны многие выдающиеся ученые.
Из воспоминаний Елены Невской:
"Н.А. возвращался домой хмурый, подавленный и с горечью сообщал, что на работе не было такого-то и такого-то сотрудника. И так изо дня в день. Особенно тяжело переживал он аресты своих друзей. … Ждал ареста и Н.А. Я помню, как в начале осени собрались у нас "остатки" друзей. Сидя за накрытым обеденным столом, Н.А. с грустью отметил, что очень нелегко видеть, как с каждым днем суживается круг друзей. Возможно, завтра уже не будет и кого-либо из присутствующих. Сам он не боится ничего, так как прожил честную жизнь, а волнуется за свою дочь – что с ней будет, если его арестуют? После этих слов Н.И. Конрад сказал, что, если Н.А. это коснется раньше, чем его, он возьмет дочь к себе, воспитает и даст ей образование".
Невского арестовали 4 октября 1937 года.
Из воспоминаний Елены Невской:
"За ним пришли ночью, но он еще работал. Отец сказал маме, что это какое-то недоразумение, он съездит, выяснит в чем дело и часа через два вернется. Очень просил ничего не трогать на письменном столе, так как по возвращении собирался продолжить работу. В прихожую кроме нас с мамой провожать его вышли Василий Михайлович и его жена, Наталия Михайловна. Папа всех обнял, поцеловал, надел легкий плащ и направился к выходу. В дверях он обернулся, бросил Алексееву: "Прощайте!" – и вышел.
Через четыре дня пришли за мамой. Она сразу попросила пригласить Н.И. Конрада, чтобы он взял дочь, но услышала в ответ: "Никаких Конрадов! Дочь будет отправлена в детдом". Только после того, как мать упала в обморок, за Конрадом был послан дворник.
Так кончилась моя жизнь с родителями. Я их больше никогда не видела".
Расстреляны в один день
31 мая в газете "Правда" вышла статья "Лжеучёный в звании советского академика", подписанная сотрудниками Института востоковедения и посвященная Василию Алексееву. В этом, по сути, доносе, в частности, утверждалось, что "за годы советской власти, почти за десять лет своего пребывания в рядах советских академиков В. М. Алексеев не издал ни одного сколько-нибудь солидного, научно ценного и необходимого стране труда". В ленинградских академических учреждениях состоялись массовые собрания, на которых были приняты резолюции с осуждением "ошибочных методов преподавания Алексеева и публикации им за границей слабой, устаревшей работы".
Николай Конрад тогда не только не выступил в защиту коллеги, но и поддержал критику "методологических ошибок" Алексеева, что, впрочем, не спасло от ареста его самого. За Конрадом пришли 28 июля 1938. Алексеев, кстати, каким-то чудом ареста избежал, но был лишен возможности преподавать, публиковаться, его научная школа была разгромлена.
А Елене в те годы пришлось сменить еще три приемных семьи.
Из воспоминаний Елены Невской:
"Сразу после ареста родителей я превратилась в "дочь врагов народа". Таких, как я, были миллионы. Это особая категория людей, которых не расстреливали сразу, как их родителей, а убивали морально, долго и упорно.… никто из попечителей никогда не делал запроса о судьбе моих родителей. Да это и понятно. Мы жили в страшное время, когда люди боялись произносить фамилию арестованного вслух, когда ради собственного благополучия некоторые даже отказывались от своих близких: дети – от родителей, жена – от мужа и наоборот. Поэтому те, кто брали меня на воспитание, совершали гражданский подвиг, так как рисковали своей жизнью. Я им благодарна и очень обязана… Когда мне исполнилось 18 лет, я начала поиски своих родителей. Мне было необходимо узнать, живы они или нет".
Через полгода ходьбы по кабинетам Елену Невскую вызвали в КГБ и сообщили: отец умер 13 февраля 1945 года, а мать – 12 декабря того же года. Однако дочь упорно продолжала верить, что родители живы. Она еще дважды посылала запросы, но получала все тот же ответ.
После смерти Сталина Николай Конрад инициировал реабилитацию старого друга. 14 ноября 1957 года за отсутствием состава преступления был реабилитирован Николай Невский, 18 февраля 1958 года – его жена. Дочери выдали свидетельство о смерти родителей с датой – 1945 год. Причиной смерти отца был назван миокардит, матери – нефрозо-нефрит.
Лишь в 1991 году, когда ненадолго приоткрылись архивы КГБ, Елена получила возможность познакомиться с делами родителей. Так она узнала, что мать и отец были расстреляны в один и тот же день – 24 ноября 1937 года.
Из воспоминаний Елены Николаевны Невской:
"В течение нескольких дней в феврале-марте 1991 г. я сидела в отдельном кабинете Большого Дома (так называется в Санкт-Петербурге здание КГБ), читала, перечитывала и дословно переписывала эти убогие бумажки, решившие судьбу моего отца и моей матери. … Во время чтения у меня холодело внутри, руки тряслись и перехватывало дыхание. Что они, бедные, пережили!
У отца, фактически, два, а у матери – всего один короткий допрос, на котором она отрицала все предъявленные ей обвинения, – и... нет людей".
Николая Невского обвинили в том, что он шпион японской разведки, вербовавший агентов для диверсионной деятельности. Исоко – в том, что она была завербована своим мужем и сама вербовала новых агентов. Оба постановления на арест подписаны сержантом Гаркавенко, начальником 2 отделения 3 отдела Голубом и начальником 3 отдела У НКВД майором Перельмутром.
Исоко отказалась признать себя виновной.
Из воспоминаний Елены Невской:
"Бедная мама! Все это время она жила в ужасной тюремной обстановке, в неведении, с тяжелыми мыслями о муже и ребенке. У мамы была очень тонкая и чувствительная душа, но она не могла даже поделиться с кем-либо своими думами. Быть может, ей приходилось терпеть издевательства и насмешки еще и в камере, так как она была японкой и не знала русского языка (неизвестно ведь, кто ее окружал). … Она оказалась мужественной женщиной и нашла в себе силы до конца отрицать все предъявленные ей обвинения. Возможно, такая стойкость объясняется чертой национального характера, а также огромной любовью к мужу".
В чем именно их обвиняют, Николай и Исоко узнали лишь через полтора месяца после ареста, после череды пыток и издевательств.
Несмотря на все это, у Невского находились силы поддерживать товарищей по несчастью.
Из воспоминаний В.М. Титянова:
"Николай Александрович Невский – это благородный, скромный человек. … Внимательный к людям. И желал всем только добра. ... Был такой момент 27/Х1 37 г. Меня вызвали на следствие. Продержали меня на следствии 3 суток, не евши и не спавши, стоя на ногах. От всего этого я отупел и ослаб. Когда меня вернули в камеру буквально на один час на обед, Николай Александрович ужаснулся. Сразу же организовал мне отдых на несколько минут. Поставил по обоим сторонам кровати вплотную людей, меня положили на кровать, и они с доктором Виноградовым начали делать мне массаж ног, сняв с меня хромовые сапоги. Разрезали брюки бриджи, которые мне жали икры. … Когда за мной пришли с вызовом на следствие, он держал такой ответ: "Подождите, он ослаб и сам не может кушать, мы его еще кормим".
Невский признание подписал. Но под протоколом допроса вместо подписи стоят закорючки, которые наглядно свидетельствуют, в каком состоянии он к тому времени находился. Допросы проводили старший лейтенант Голуб и оперуполномоченный Слепнев.
Из воспоминаний В.М. Титянова:
"7 или 8/XII возвращаюсь на обед в камеру и вдруг моего друга Н.А. нет. Я спрашиваю, а где Невский? Мне таинственно кто-то шепчет, что его ночью взяли на следствие. На второй день в обед вхожу в камеру, Николай Александрович сидит понурившись. Его седые волосы в каком-то беспорядке, под глазами мешки опухли. Сидит почему-то разувши и ноги тоже опухшие. Я сразу бросился к нему и спрашиваю, в чем дело, Николай Александрович? Он как-то холодно ответил, что был на следствии и стал таким же шпионом, как Вы, только Вы шпион польский, а я шпион японский. Почему Вы отекли? Последовал спокойный ответ: "Машина стала плохо работать". Может быть, Вас били? Он отрицательно кивнул головой и сказал: "Зачем меня бить, я им все подписал".
19 ноября Николай и Исоко Невские были приговорены по ст. 58-1а УК РСФСР к высшей мере наказания. Через пять дней приговор был приведен в исполнение. Обвинительные заключения составлены в январе 1938 года – через два месяца после того, как супруги были расстреляны. Подписаны Слепневым, Голубом и Перельмутом.
11 августа 1940 года Николай Конрад обратился к наркому внутренних дел СССР с заявлением, что осужден невинно, а все показания о том, что он японский агент, подписал под физическим и психическим воздействием со стороны следователя. Конрад писал, что его систематически избивали, "держали по несколько часов в "стенке" и доводили до невменяемого состояния, во время которого он подписывал ложные протоколы допросов". Таким же пыткам, очевидно, подвергался и его старый друг.
К следственному делу Невского приложены результаты проверки, проведенной в 1957 году. Бывшие сотрудники НКВД Гаркавенко и Слепнев признаются на допросах, что никаких материалов в отношении востоковеда, "свидетельствующих о его шпионской и иной контрреволюционной деятельности", у них не было, что они применяли к Невскому "стойки" и непрерывные допросы, а их начальник Голуб "избивал арестованных с целью получения признательных показаний". Бывший сотрудник НКВД Перельмутр был расстрелян в 1939 году "за превышение власти". На Голуба в те же годы было заведено уголовное дело, но он покончил с собой.
"Выяснилось, что никакой могилы нет"
Вслед за самим Невским были "реабилитированы" и его работы. Первым в 1960 году увидел свет двухтомник "Тангутская филология". Он произвел сенсацию в научном мире. Его называли одним из крупнейших филологических открытий ХХ века и сравнивали с открытием египетских пирамид. Теперь историю и культуру тангутов можно было изучать по их собственным книгам.
Из воспоминаний Елены Николаевны Невской:
"Тангутика" – это папино детище, которому он отдавал свои силы и здоровье. Сколько бессонных ночей он провел, работая над рукописями. Это его радость и гордость. Мысли о "тангутике" не давали ему покоя даже в заключении. Он беспокоился о судьбе своих рукописей, боялся, что они окажутся в чьих-нибудь нечистых руках и пропадут".
В 1962 году, через четверть века после того, как автор "Тангутской филологии" был расстрелян, ему присвоили Ленинскую премию
Из публикации в газете "Вечерний Ленинград" от 14 марта 1962 года:
"Но вот недавно в издательстве Академии наук СССР вышла книга "Тангутская филология". В ее двух объемистых томах – на 1284 страницах текста – ключ к проникновению в тайны тангутских рукописей. Этот ключ нашел проф. Н.А. Невский – наш ленинградский востоковед. 70-летие со дня его рождения научная общественность в эти дни широко отмечает. … Составленный им словарь Н.А. Невский при жизни не успел подготовить к печати".
В 1992 году российские ученые решили издать сборник памяти Невского к столетию со дня его рождения. Денег на издание не было, и тогда десять японских ученых из своих средств собрали и прислали нужную сумму.
– В 2001 году из Окинавы приехала делегация, чтобы почтить память Невского, который по праву считается одним из отцов японской этнографии и фольклористики, – рассказывает Ирина Васильева. – Побывали в университете, в Институте востоковедения, посетили дом, где он жил. А в завершение визита захотели возложить цветы к его могиле. Японцы были – как бы помягче сказать – очень удивлены, когда выяснилось, что никакой могилы нет. Делегацию привезли… к Левашовской пустоши, где покоятся тысячи таких же безвинных жертв сталинского террора. Возлагать цветы пришлось к общему на всех расстрелянных кресту. После этого японцы решили: раз на родине никто не потрудился установить памятник Невскому, значит, нужно сделать это в Японии. На открытие памятника в городе Хирара пригласили Елену Николаевну. Так она впервые смогла увидеть родных по матери, которые все эти годы ничего не знали о ее судьбе.
"Не ездите в позорную страну до окончания ее судеб". Чем востоковед Николай Невский заплатил за возвращение из эмиграции
Поделиться
Поделиться